Казино «Сансара»

 Роман Михеенков

 

Казино «Сансара»

Роман – перформанс

Моей музе Челси М.

 

— Вы восхитительная сволочь! Эталонная! Хуже просто быть не может! – страстный шёпот обжег мне ухо.

Загадочная незнакомка подкралась сзади и прижалась ко мне, крепко обхватив за плечи. Судя по акценту и тембру голоса, юная американка.

— Карпаччо из человечины официант сейчас подаст, присоединитесь? – я отреагировал мгновенно, разве можно было не включиться в такую очаровательную игру.

— Спасите меня! – её губы впились в мою щёку.

— Что должна сделать эталонная сволочь во имя вашего спасения? – попытался выскользнуть из объятий, чтобы увидеть неожиданную собеседницу, но она ещё сильнее сцепила руки.

— Если вы сейчас со мной не переспите, это сделает вон тот мерзавец с харизмой Юлия Цезаря. Он женится на мне, предаст, а я брошусь под поезд, — девушка развернула меня в сторону бара, там, окружённый стайкой юных поклонниц, что-то воодушевлённо вещал статный красавец, действительно похожий на римского императора.

Я невольно втянул живот, расправил плечи и напряг бицепсы – это отозвалось лёгким смешком за спиной. Хотелось отшутиться, сказать что-нибудь ироничное, но вовремя остановился. Зачем? После иронии секса быть не может, а если и может, то я в нём не участвую – мгновенно улетучивается романтика, пропадает очарование игры. А тут так интересно легли карты. Вечер. Флоренция. Божественная музыка Винченцо Галилея. Я один. Спустился в гостиничный ресторан в поисках эротических приключений. Приключения нашли меня сами. Бесплатно, хотя предполагал уложиться в пару сотен евро. К чёрту иронию! Играем!

— Вы ясновидящая?

— Ведьма, — она ослабила хватку.

Мне удалось этим воспользовался и повернуться, чтобы, наконец, увидеть спасаемую. С трудом сдержал ругательства. Господи, почему ко мне постоянно тянет миниатюрных брюнеток с порочным взглядом и хищным оскалом вместо улыбки? Да, они меня тоже влекут и будоражат в нужных местах. Но почему исключительно они? Всегда хотелось жопастую, сисястую, с голубыми глазами. Блондинку. Откуда-нибудь из восточной Европы. Но не складывается…

Моя флорентийская незнакомка была совсем юной. Фарфоровая кожа, причёска — короткий жесткий ёжик. Некрасивая – нос крючком, широко расставленные глаза, но взгляда не оторвать. Обаяние и магнетизм, возведённые в абсолют. В зелёных с желтыми искрами глазах за наигранной похотью усталость старухи и детская наивность. Будто только что родилась, но помнит боль всех предыдущих жизней. Обладательница такого взгляда не могла обратиться ко мне с непристойным предложением. Но обратилась. Игра с каждым мгновением становилась всё интереснее.

 

— Мы выпьем шампанского, страстно поцелуемся у него на глазах и поднимемся ко мне в номер? – такой сценарий показался мне вполне соответствующим ситуации.

— Нет, мы просто поднимемся ко мне, переспим и больше никогда не увидимся, — предложила девушка идеальный вариант.

— Хотите сказать, что я не случайно подвернувшийся объект, а нечто вроде эксклюзивной терапии? – уточни я на всякий случай.

— Именно! – она пристально посмотрела на меня. — И я не ошиблась, выбирая вас. Вы – отборная  мразь! Племенная! – девушка взяла меня под руку и увлекла к выходу.

 

В лифте на всякий случай попросил её показать водительское удостоверение. Имя она прикрыла пальцами, оставила видимыми фото и дату рождения. Двадцать три, а выглядит лет на семнадцать.

События следующих тридцати – сорока минут удивили бы психиатров, психологов, психоаналитиков, сексологов, самого Фрейда, но не меня. Из опыта семейной и околосемейной жизни я знал, что через секс женщина во всех красках может выразить ненависть ко мне, к миру и ко всему сущему. Наблюдал регулярно.

Мой клубок отношений был сплетён довольно затейливо. Я в той или иной степени зависел от мецената – утончённого жлоба и лорда, дальнего родственника английской королевы, седьмая вода на киселе, но это было не так важно – богатая и влиятельная сволочь.  Без его денег мне бы никто не позволил снимать мутное фестивальное кино, устраивать идиотские перформансы и всячески развлекаться творчеством, ни в чём себе не отказывая. За это я регулярно предоставлял ему возможность семенить по красным дорожкам фестивалей и торговать моими картинами. В свободное от современного искусства время спал с его женой. Меценат обязал. Ненавязчиво, но настойчиво. Лорду, по его словам, так было спокойнее, о причинах расскажу позже. В контракте эта услуга прописана не была, но отказать… Сам лорд Перси, сэр Персиваль, так было написано на визитке, уже давно определился в сексуальных предпочтениях — выбрал ледибоев. Проще говоря – мужиков с сиськами. Его жена Рэйчел пребывала в ярости от такого формата отношений, считала, что её счастье – быть моей женой и музой. Ненавидела своего лорда, а заодно и меня, потому что я никогда не собирался ничего менять. Моя жена Перл, естественно, была в курсе всего и тоже меня ненавидела, но почему-то терпела. Странная женщина: неприлично богата – наследница империи химчисток где-то на американском Среднем Западе – давно могла бы послать меня куда подальше, начать нормальную человеческую жизнь, но предпочитала страдать. Удивительные дамы Перл и Рэйчел: садизм и мазохизм в их сознании перетекали друг в друга по бесконечной ленте Мёбиуса. Они не замечали, когда перестают издеваться и начинают страдать. Самым неудобным в этой ситуации было сходство образа их мыслей: обе постоянно пытались изнасиловать меня так, чтобы не хватило сил на соперницу. Делали это с ненавистью и остервенением. Логики и здравого смысла в этом найти не мог, налегал на морепродукты и придумывал наипошлейшие перформансы, пока они на мне скакали. А других перформансов на арт-рынке от меня и не ждали, так что в этих эротических экзекуциях была определённая практическая или художественная польза. Относительно приличный человек в нашей компании был один – ледибой Феличе. Замечательный парень или девушка, или нечто третье. О представителях этого пола принято говорить «she», но Феличе почему-то относил себя к мужчинам, чем раздражал своё окружение и сводил с ума борцов за права ЛГБТ. Он сбежал к нам в Лондон от войны в Югославии, пришил себе сиськи и трахал сэра Персиваля за деньги, которые мне даже не снились. Он называл это «долбиться под хвост». Большую часть заработанного по подозрительным сербско-цыганским каналам отправлял родителям в деревню под Белградом. Мы с Феличе не то чтобы были друзьями, но иногда вместе выпивали. По-женски он был очень красив, но когда надирался, терял всяческую привлекательность, превращался в мужлана и всё время интересовался, уважаю ли я его. Возможно, это некая славянская алкоголическая традиция. Он рассказывал мне об эпиляции, ужасах войны и особенностях задницы лорда, я ему о муках творчества, мечтах о сисястых блондинках и прелестях современного искусства.

Со стороны наше очаровательное семейство выглядело вполне пристойно. Можно сказать, патриархально. Никто из нас интимной жизни не афишировал, все соблюдали правила приличия. Половина Лондона, естественно, была в курсе происходящего. Особенно околокультурная его часть. Но кто сегодня без особенностей? Попробуете бросить камень, не глядя – наверняка попадёте, сплошные мишени.

 

— Я свободна! Свободна! – девушка вспорхнула надо мной, рухнула на кровать и принялась кататься с рычанием, полным удовлетворения.

— Не удивлюсь, если тебя зовут Мэри.

— Откуда узнал, на правах подсмотрел? – она мгновенно прекратила рычать и замерла.

— Предположение, не более того. Историческая аналогия всплыла в памяти. Не так часто в нашем мире женщины добиваются действительно высоких целей, отдаваясь первым встречным. Обычно они делают это из меркантильных соображений.

— И кто, кроме меня? – поинтересовалась Мэри.

— Святая Мария Египетская однажды примерно таким же способом переправилась из Северной Африки в Израиль. В сакральные тексты эта история попала из рассказов матросов – всем им очень понравилось, а Мария в процессе спаривания с морскими волками исхитрилась не растерять своей святости и чистоты. Подозреваю, ты только что в очередной раз сохранила девственность и набрала немножко духовности, примерно так в компьютерных играх собирают аптечки со здоровьем. Я прав, святая Мэри?

— Толька не смейся, моя фамилия Кристмас. Родители…

— Не хочу упражняться в юморе на эту тему, ты наверняка все шутки уже по сто раз слышала, но Кристмас у нас с тобой получился довольно странный. У меня точно.

— Мне сложно это объяснить… Всё могло закончиться катастрофой. Я увидела его… А потом мне открылось наше с ним будущее. Это было так ужасно…

— Ты про цезаря из ресторана? – уточнил я.

— Ага… Он такой… Я была готова на всё… Если бы не ты…

— Прости, Мэри, но никак не могу понять эту загадочную технологию избавления от любви.

— Я прогулялась по твоей пустыне. Любовь там не выживает. Хочешь подробностей?

 

Не захотел. Было неприятное чувство, что мной воспользовались, будто презервативом или слабительным. Попытался смыть гадкие ощущения ледяным душем – не вышло, только замёрз. Лучше бы вообще не заходил в ванную. Свет там распланировал ультрамодный дизайнер — направил лучи только на объекты: высветил краны, биде с унитазом, змею – сушилку для полотенец. Самый яркий луч выхватывал из полумрака бронзового цвета ёршик для чистки унитаза. Если Вселенная таким образом мне на что-то намекала, то не очень тонко.

Оставалось одеться, вернуться в свой номер и забыть неудачное приключение.

 

— Хочу тебя погуглить! – Мэри сфотографировала меня на камеру своего телефона, когда я открыл дверь ванной.

— Согласия на фото не было, — возразил я, прикрывая достоинство, оно замёрзло,  сморщилось и больше походило на недостаток.

— Это для программы распознавания лиц, а не пенисов, можешь не прикрываться, фотку потом сразу удалю.

— А говорила, что ты ведьма.

— Не обманула. Но не стану же я беспокоить высшие силы по пустякам, если телефон распознаёт фото в доли секунды.

— Не поздно распознавать? Всё уже произошло. Если и не по сути, то по форме точно, — я начал одеваться.

— А вдруг ты мне ещё раз понадобишься. Я такая влюбчивая… — девушка наигранно хищно улыбнулась.

— Хочешь сказать, что я…

— Идеальное средство от любви! Убойный антибиотик. Симпатичный, ухоженный, явно преуспевающий, трахаешься очень даже… — она расточала комплименты, не переставая сосредоточенно искать информацию в интернете. – Джек Дэниэлс? Твои родители тоже идиоты, или это творческий псевдоним?

— Родители…

— Спортивный голубоглазый блондин чуть за тридцать… — продолжила Мэри меня описывать.

— Слышать приятно, только уже прилично за сорок. И почему при всех этих достоинствах…

— Потому что бездушный подонок. Оставляешь после себя вакуум. Руины, в лучшем случае. Вау! Ты ещё и знаменитость, Джек Дэниэлс! – воскликнула Мэри, открыв мой сайт.

— Вернёмся к предыдущему комплименту. С чего ты взяла, что у меня нет души? Я не спорю, просто интересуюсь.

— Ты… — она внимательно посмотрела на меня и надолго задумалась.

— Я?.. – попытался прервать затянувшуюся паузу.

— Жуть какая… Тебя нет. Есть тело, интеллект, даже талант – ты здорово умеешь изъясняться образами, но самого тебя нет, — усталая старуха вытеснила всё детское в её глазах.

— Иначе я бы уже влюбился в тебя, Мэри. Секс и философские беседы – моё любимое сочетание, — я уже собрался уходить, но эта удивительная перемена во взгляде заставила меня задержаться.

— Влюбиться, Джек, ты никогда не сможешь, для этого нужна душа.

— Если объяснишь, что это такое, буду признателен. Только без религиозных заморочек, я их знаю, и они скучные.

— Душа управляет нашими стремлениями и страстями. Она будит желания и заставляет действовать. В ней точка соотнесения человека и нашего мира.

— Душа? Мэри, ты говоришь об инстинктах. Базовых два — моя человеческая тушка ничем не отличается от других. Но инстинкты в ней давно уснули. Секс – иногда более, иногда менее приятный элемент инерции.

— Ты должен бояться смерти и стремиться к размножению. Иначе не бывает, Джек.

— Бывает. Не стремлюсь и не боюсь. Моя жизнь – та ещё ценность, чтобы о ней переживать. А соотносить себя с миром… Обычно дальше следует разговор про «сделать мир лучше», — включился таки в беседу: эта странная пигалица ухитрилась меня заболтать.

— Я вижу, почему ты сопротивляешься собственной природе, Джек. Душа – отпечаток нашей энергии во Вселенной. Можно сравнить с отпечатками пальцев – их оставляют все. Все, кроме тебя. Ты ничего не хочешь – вот и отпечатков не оставляешь. Не понимаю, как при всём этом ты можешь быть художником. Продолжить?

— Если обещаешь удивить меня.

— Не обещаю, у меня нет такой цели. Понимаешь, все имеют представления об идеальном мире. Иногда эти представления высокие и светлые, иногда совершенно дикие, до абсурда и фашизма. А у тебя нет никаких, – Мэри замерла, закрыла глаза, будто впала в транс. – Оболочка – неуязвимый Джек Дэниэлс – есть, а внутри пусто. Ты или уже умер, или так и не родился. Просто не вижу твою душу.

— Включила режим «колдунья»? – мне вдруг захотелось прервать её, почему-то неприятно было выслушивать это странное эссе о себе.

— Можно и так сказать. Только не колдунья. Я ведьма в седьмом поколении. Это несколько разные понятия, — она посмотрела на меня, будто хотела убедиться: куплюсь – не куплюсь.

— Если это правда, то — вау! — изобразил, что поверил. — Я никогда…

— Не спал с ведьмой? – подсказала Мэри.

— И это тоже… Представляю твою работу: свечи, хрустальный шар, карты таро… Ты многозначительно закатываешь глаза и стрижёшь деньги с лохов. Неплохой бизнес для очаровательной юной леди.

— Фильмов насмотрелся, Джек. Нет у меня всех этих декораций. Моя официальная должность – биржевой аналитик. Работаю по котировкам акций, колебаниям курса валют, ценам на нефть.

— То есть, ориентируешься на всякие прогнозы или, в самом деле, предсказываешь?

— Если крупному биржевому игроку сообщить информацию от «высших сил»,- дважды согнув пальцы, Мэри изобразила кавычки и комично закатила глаза. – Тот начинает действовать. На его действия непременно реагируют другие игроки – действие рождает противодействие. В конце концов, всё выстраивается по моим предсказаниям. А дар у меня действительно есть, но на финансы я его растрачивать не могу – отберут. Пришлось окончить университет.

— И наняли тебя в качестве специалиста с образованием, а не за экстрасенсорные способности. Всю сказку испортила.

— Это семейный дар и семейный бизнес, Джек, передаётся по материнской линии. Бабуля Мэгги Ротшильдам предсказывала. С хрустальным шаром и прочей фигнёй, хотя в финансах понимала больше любого банкира. Великую депрессию без её помощи никто бы не организовал. Теперь мир изменился. У меня офис, дресс-код, страховка. Но нынешний работодатель искал во мне именно посредника в разговоре с персонажами иного мира. Пусть думает, что предсказываю.

— Насколько я разбираюсь в биржевых играх – они далеко не такие невинные. На курсы валют влияют не только прогнозы аналитиков или сливы информации. Войны, теракты, эпидемии, техногенные катастрофы. В твоих предсказаниях они тоже фигурируют? Или твои прогнозы к ним приводят? Это к вопросу о душе. О твоей.

Мэри словно отгородилась от меня невидимой стеной. Ощущения были очень странные. Будто в моё сознание загрузили фильм о нашей долгой и счастливой совместной жизни, а потом перемотали его на сцену, где я впервые её ударил, и мы оба переживаем последствия. Никогда не поднимал руку на женщин, но, казалось, это должно вызывать похожие чувства.

— Побочный эффект моей работы… Иногда случается и такое… — показалось, она увидела всех погибших по её вине, пережила боль их близких и попыталась вымолить прощение.

— Прости, Мэри, я не хотел…

— Мы говорили о тебе, а не о моих моральных допусках. Прощай, Джек, спасибо, что спас меня.

 

Мэри глубоко вздохнула и закрыла глаза. Она вдруг сделалась маленькой и беззащитной. Совёнок, выпавший из гнезда. Зачем я надавил ей на больное место? Решил отомстить? Не думаю. Да, она сказала много неприятного. Но разве открыла что-то такое, чего я сам о себе не знал? Не открыла. Возможно, сформулировала более чётко. И вообще, чего я к ней привязался? Хотел эротических приключений – получил, даже приятный бонус — нескучную беседу после секса. Больше от неё точно ничего не было нужно.

Несвойственное мне желание извиниться остановило на полпути к выходу. Подошёл к кровати, нежно погладил Мэри по щеке. Она уткнулась лицом в мою ладонь.

— Погадай мне, Мэри… или предскажи. Не знаю, как у вас это правильно называется, — показалось, так мне удастся отвлечь её от неприятных мыслей.

— Прошлое пересказывать не буду, сам всё видел, Джек Дэниэлс, — она пристально посмотрела на меня. — Так… Твоё завтра… — она снова закрыла глаза и сосредоточилась. — Медичи – не Медичи, не верь ему… Самолёт сядет со второй попытки… Фильм о разговорах на дурацком языке увидят миллионы людей…

— Это всё бытовуха, ты про любовь и смерть расскажи.

— Нечего рассказывать. Не будет у тебя ни любви, ни смерти. Уходи, Джек Дэниэлс, — показалось, она испугалась чего-то, увиденного по ту сторону реальности.

— С тобой всё хорошо, Мэри?

— Уходи! – черты её лица вдруг стали резкими, глаза загорелись яростью.

— Успокойся. Оставим магические ритуалы и философские разговоры. Можешь предложить мне выпить.

— Проваливай! Или я вызову охрану!

Выходя, изо всех сил врезал кулаком по дверному косяку. Хруст костей, пронзающая всё тело боль, туман перед глазами. Что это было? Откуда во мне столько эмоций? Пытаясь разобраться в своих чувствах, добрёл до номера, погрузил окровавленную руку в ведёрко со льдом. Стало только хуже: боль утихла, оставив меня один на один с непонятными переживаниями. Одну за другой, будто примеряя рубашки, я перебирал всевозможные эмоции и сопоставлял их с теми, что бушевали внутри меня. Безрезультатно.

 

В детстве мама подарила мне настольную игру, не помню её названия, суть в том, что у игрока в руках человеческий силуэт, вырезанный из плотного картона. Плоский человечек безлик и одет в исподнее, а в сундучке для него припасено множество бумажных лиц и нарядов со специальными крючками, чтобы не спадали. Я мог сделать его суровым рыцарем в сверкающих латах, добродушным королём в горностаевой мантии или спившимся пиратом с чёрной повязкой, прикрывающей выбитый глаз. К игре прилагалась инструкция, помогающая выбирать правильные сочетания. Помню, тут же прицепил к человечку рожу пирата и королевский наряд. Мама отругала меня, я не понял, за что, и очень обиделся.

 

Обида! Вот чувство, которое я не мог распознать. Но неужели я всё ещё был на него способен? И, получалось, это обида на Мэри? Совсем странно. Женщины могли вызвать во мне восторг, если талантливы, или инстинкт охотника, если привлекательны, остальные эмоции дремали где-то за чертой безразличия.

Дальше стало ещё интереснее. Чувствовалось, что моя глупая обида становится злобой и сгущается в агрессию. Мэри воспользовалась мной, наговорила гадостей и выставила. Взяв из бара бокал, размахнулся, чтобы запустить его в стену. Представил, что всю ночь под ногами будут осколки, а горничная появится только утром. Кадр за кадром увидел историю возможных неудобств и вернул бокал на место. Маятник эмоций, слава богу, не раскачался. Всё свелось к выкрикнутому в потолок «Сука» и выпитой бутылке моего тёзки и однофамильца.

Утром выяснилось, что для полного спокойствия этого не хватило. Невысказанная обида барахталась где-то на дне сознания, и организм искренне радовался похмелью — преодоление отвлекало от неприятных воспоминаний о вчерашнем вечере.

 

На деловой встрече в палаццо Строцци арт-продюсер Алессандро – судя по визитке, потомок Медичи – задыхался от моего перегара, но терпел – проект, хорошо принятый публикой в Лондоне, обещал ему серьезную прибыль.

— Понимаете, Джек, ваш перформанс в Строццине – пропуск в высший свет современного искусства, — он многозначительно поправил переливающийся золотом шейный платок.

Если переводить с английского жлобского на обычный английский: ваш  Лондон – захолустье, а вы – сомнительный некто — отважились явиться в святая святых. В переводе с обычного на жлобский: вы же понимаете, что я не подпишу договор,  если не отщипну свой кусок от этого пирога.

В соседнем помещении кто-то репетировал арию из оперы Якопо Пери «Орфей и Эвридика». Великолепная музыка, наполнявшая пространство трепетом и ожиданием чуда, никак не увязывалась в моём сознании с жадностью и гнусностью моего визави.

— ОК, Алессандро, готов выслушать ваше предложение, — я специально выдохнул в его сторону, осознав, что меня пытаются опустить в цене.

— Мы, как принимающая сторона, оплатим монтаж и демонтаж декораций, это уже очень серьёзная сумма. Очень!

Можно было расплакаться от сочувствия, но уместнее было рыдать от умиления. Мой перформанс «Вавилонский тимбилдинг» не предполагал декораций. Совсем. Собрав команду из гимнастов и артистов цирка, я выстроил ту самую башню из обнажённых человеческих тел. Визуальное сходство с примерами из классической живописи было не самым точным, но узнать башню публике удалось. Я специально не создавал сценария – участники собрались в финальную мизансцену под руководством режиссёра по пластике на первой и единственной репетиции. После этого я их просто бросил – о принципах взаимодействия они были вынуждены каждый раз договариваться между собой. Режиссёр предупреждал меня, что будет бардак, но именно бардак был мне и нужен. Несогласованность приводила к конфликтам, время от времени даже к рукоприкладству. В такие моменты публика приходила в полный восторг. Особенно доставалось невысокому азиатскому гимнасту с несоразмерно длинным членом. Наверное, зависть сказывалась. Всякий раз башня собиралась до определённой этажности, но ни единожды не выстроилась до конца – артисты с нижних этажей уставали и требовали прекратить строительство. Этим перформансом мне хотелось показать непрочность конструкции человеческого общества, бессмысленность и бесперспективность строительства здания, которое никогда не будет завершено, наоборот – интерес к нему скоро будет потерян, наступит упадок. Но критики не поняли иронии, заключённой в слове «тимбилдинг» — и ценители искусства всё восприняли буквально. Меня называли гением современности и главным коучем по тимбилдингу, несколько раз даже приглашали вести корпоративные тренинги. Чёртовы идиоты.

— Реклама тоже ложится на наши плечи. На мои, — Алессандро нервно вздрогнул покатыми плечами. — Можете представить, сколько это будет стоить. Остальное…

— Послушайте, коллега… — хотелось сказать, что такие, как он – главные разрушители нашей Вавилонской башни, благодаря которым она скоро рухнет, но Алессандро перебил меня.

— Не спешите с выводами, мистер Дэниэлс. Вы находитесь в проливе между просто известностью и миром настоящего успеха.

— Образ, друг мой, конечно, удачный, но… — я неожиданно вспомнил одно из  вчерашних предсказаний. – Кстати, вы же не Медичи. Просто авантюрист с враньём на визитке, который планирует на мне навариться. Хотите, чтобы эта информация дошла до ваших коллег и прессы? – переход границ негласного договора, существовавшего в мире современного искусства, доставил мне удовольствие.

— Но… кто вам сказал?.. – от неожиданности он потерял синхронность между дыханием и артикуляцией: хватал ртом воздух, шевелил губами, но сказать ничего не мог.

— Вы платите столько, сколько я изначально попросил. Плюс десять процентов от суммы за молчание.

— Это же… — глаза Алессандро Немедичи наполнились слезами и внутренней калькуляцией.

— Я бы дал время на раздумья… но не люблю разводил. Итак?

— Да… Но учтите, вы меня разорили…

— Визитки у вас дороговаты, — я бросил на стол его карточку и на прощанье еще раз смачно выдохнул перегаром.

 

Сворачивая на виа Рикассоли, столкнулся с Роберто – коллекционером современного искусства, потомком даже не Медичи, а римских императоров, если верить легиону его биографов. Не верю, точнее, мне плевать на его родословную. Хороший покупатель. Стабильный. Арт-критики приучили его любить мои работы. Мы с Роберто изобразили, что обрадовались встрече, крепко обнялись, потёрли друг друга ладонями по спинам. Мой позвоночник хрустнул – семидесятилетний коллекционер прятал под безупречным костюмом гору мышц. Хорошо быть потомком римских императоров – две заботы в жизни: фитнес-клуб и современное искусство. Больше, судя по информации в прессе, Роберто ничем не интересовался. Неделю назад он купил один из главных «шедевров» моей последней выставки – «Мадонну в бикини».

Роберто не подозревал, что во Флоренцию я приехал эту картину уничтожить. Не вандализма или саморазрушения ради, даже не во имя рекламы и маркетинга. Этот акт я, скорее, относил к экологии творческого наследия. Если совсем упростить: нагадил – убери за собой. А маркетинговая история выстроилась автоматически: криминальная тайна – все работы рано или поздно  уничтожались — поднимала другие мои картины в цене за счёт бесчисленных публикаций в газетах и журналах. Иногда казалось, в медиа пространстве для моего арт-вандализма возникла отдельная ниша. Даже констебль, приставленный ко мне «Скотланд Ярдом» для охраны, стал популярным блогером. Но цели у меня были исключительно гигиенические: искреннее презрение к собственным работам, созданным в контексте арт-рынка, не позволяло оставлять после себя свидетельства моего падения. Была у этого ритуала и мистическая составляющая – Мадонны изводили меня во сне, требовали утилизации сомнительных образов, но кто в это поверит?

А Роберто всё равно вернёт свои деньги по страховке. С прошлыми уничтоженными картинами именно так и произошло.

 

Стоит вернуться на двадцать два года назад, чтобы рассказать об этой традиции от истоков до ближайшего акта творческой гигиены.

Юный художник Джек Дэниэлс. Идеалы. Страсть самовыражения. Боль и восторг творения. Новый язык. Погружение в тайны света. Живопись была для меня пространством искренности, где я мог оставаться человеком. Или становиться таковым. Чувствовать себя не циничным социопатом, в которого меня превратили школа-колледж-университет, а живым и чувствующим существом. Прикосновение карандаша к бумаге или кисти к холсту, пусть на короткое время, позволяли исчезнуть из этого мира. Но я не прятался, это больше напоминало преображение. В параллельной реальности оказывался уже иной я. Светлый, чистый, нежный и бесстрашный. Я создавал эту реальность для прекрасного и невозможного себя. Того, кем уже никогда не стану. Интерес публики оказался приятным побочным эффектом. Некоторые критики даже писали о моём уникальном стиле.

 

— Глупостями занимаетесь, юноша, — объяснил известный арт-дилер, отведя меня в сторонку на первой персональной выставке. – Вы тратите месяцы на картину, которую никто не купит, вместо того, чтобы продавать десяток дорогих арт-объектов в неделю. Да, ваши работы гениальны. Но гениальность современной живописи определяет не божий дар, а рынок. Если я возьмусь за вас нынешнего, объясню коллекционерам, что вы уникум, гений – просто уничтожу свой бизнес – публика поймёт, что большинство ваших популярных коллег малюет дерьмом на заборе, и я потеряю покупателей. Не идите  поперёк рынка. Умоляю вас. Это глупо и бесперспективно. Придумайте простое в исполнении дерьмо, найдите для него подходящий забор. С вашим даром – это несложно. А для истинного творчества оставьте пару дней в неделю, — он протянул визитную карточку. — Позвоните, когда надумаете.

От пульсирующей в висках крови у меня крошились кости черепа – голова превратилась в колокол. Его язык бился о стены: рынок – дерьмо – рынок – дерьмо – рынок…Не успел вырваться из каземата британской системы образования – получил предложение сесть в новую тюрьму. На этот раз – пожизненно. Безусловно, была возможность отказаться. Но на что может рассчитывать молодой человек, не ждущий наследства? Творческие муки в нищете? Красиво, но утопично – скоро будет нечем и не на чем писать. Живопись – довольно дорогое развлечение. Умереть голодной смертью с огрызком карандаша в дрожащих пальцах – пронзительно, но этого не будет в социальных сетях. То есть, не будет вообще. Не будет ничего, кроме глупой бессмысленной смерти художника-неудачника. А в других профессиях я даже представить себя не мог.

На заключение сделки с совестью ушло примерно два дня. Сложнее оказалось договориться с живописью. Пришлось заново учиться ремеслу. Будто  альтер эго из прекрасной реальности скрыло от меня все тайны профессии. Даже простые навыки рисовальщика бесследно исчезли. В нашем мире, используя глупый и подлый мозг, мне прежде ничего создавать не приходилось, а дар художника, судя по всему, существовал только в параллельной реальности.

Выбор материала для падения на дно пропасти оказался долгим и мучительным. Не от творческих терзаний – просто не мог найти сюжет. Не представлял, где его искать. Привыкшему идти за Светом, сложно включать голову. Пролистав несколько альбомов последних выставок современного искусства, я увидел много разнообразного дерьма на заборах. Следуя совету мудрого и всесильного арт-дилера, попробовал изобрести нечто подобное. Не вышло. Вернулся к альбомам культовых живописцев современности, попробовал вывести алгоритм их успеха. Открыв и отвергнув множество довольно стройных искусствоведческих и философских конструкций, осознал, что универсальная формула популярности художника в contemporary art проста и прекрасна – «мудак, используя мудацкие образы, объясняет другим мудакам, что они мудаки».

Золотое сечение было найдено, оставалось сформулировать тему и разработать собственный стиль. Но это оказалось ещё сложнее. Пришлось обратиться к гуру.

Арт-дилер Хэмиш Самсуорт – именно он предложил мне продать душу рынку, начинал карьеру барменом в пабе рядом с Национальной галереей. В интервью он утверждал, что непосредственная близость к прекрасному перевернула его сознание. На самом деле Хэмиш завёл знакомства с определёнными сотрудниками музея, не перебарщивал со льдом в их скотче, чтобы развязать языки, и выудил множество полезной информации. Уже через пару месяцев бармен Самсуорт шантажировал заместителя начальника охраны, уличённого в супружеской измене, и менеджера из запасников – тот приторговывал метамфетамином. Не наглея, чтобы не попасться, они вынесли из запасников пару десятков картин не самых известных художников, и Самсуорт продал их знакомым ценителям прекрасного: пакистанскому бизнесмену, промышлявшему работорговлей, хозяину подпольного тотализатора и владелице борделя в Южном Лондоне. Вывески «Национальная галерея» покупателям было достаточно, сама живопись их не очень волновала. Но лавочка быстро прикрылась – пропажу обнаружили, контроль усилили. А клиенты увлеклись коллекционированием и требовали ещё прекрасного. Более того, они похвастались коллегам по криминальному бизнесу, и те тоже возжелали открыть миру живописи свои сердца и кошельки. Ощутив, что в бандитской среде он стал главным по искусству, Хэмиш Самсуорт обрадовался. Осознав, что клиенты нервничают, и жить осталось не так долго, если нечего будет им продать – он озадачился. В сознании бандитов он ассоциировался с Национальной галереей. Решив этим воспользоваться, Хэмиш за бесценок скупил у неизвестных художников всё, что напоминало живопись. Дальше оказалось довольно просто: знакомый китаец по оттиску сделал копию штемпеля галереи, арт-дилер обернул картины в крафтовую бумагу, наляпал штемпелей и продал бандитам. Все были счастливы, а он жив и при деньгах. Покрутившись в арт-кругах, Самсуорт довольно быстро понял, что высоколобые лондонские интеллектуалы понимают в искусстве не больше пакистанских бандитов. Через три месяца он уволился из паба, через три года стал одним из самых влиятельных арт-дилеров Британии, то есть, всего мира. Заметное косоглазие: его правый глаз с подозрением смотрел на левый, а левый с опаской на правый — действовало на собеседников гипнотически. Лорды, наркоторговцы и музеи современного паскудства покупали всё, что Хэмиш им втюхивал.

 

— Видишь ли, Джек, всё довольно просто, — Самсуорт выслушал мой рассказ о поисках темы, снисходительно улыбнулся и растёкся по креслу.

— Не знаю, я пока в тупике.

— Цинизм и эпатаж – лучшие друзья современного художника. Насилуй детей, сжигай флаги, плюй в иконы. Только выбери что-то одно, так публика будет узнавать твой стиль. Это важно, — посоветовал арт-дилер. – Что тебе ближе?

— Даже не знаю, всё такое прекрасное…

— Юмор неуместен, мой юный друг, мы говорим абсолютно серьезно. Рекомендую последнее, вытирать задницу страницами Библии – кассовая тема. И бесплатная реклама обеспечена, — идея вдохновила его, даже глаза, впервые на моей памяти, одобрительно посмотрели друг на друга. – Точно!

— Как вы себе это представляете, мистер Самсуорт?

— Библия – это роскошный материал для комиксов. Леонардо писал одни, Караваджо другие, а ты напишешь третьи. Там же сплошные анекдоты, если разобраться. Вот и проиллюстрируй эти анекдоты. Нагло, цинично, с грязным юмором.

— Я даже не атеист, настолько мне плевать на религию. Не принадлежу к целевой аудитории. Придётся вникнуть, ознакомится с предметом.

— Правильно, вникни. Кстати, для этой темы сейчас очень удачный момент. Целевая аудитория от религии устала, — арт-дилер подскочил и принялся ходить из стороны в сторону. – Даже не устала, люди почувствовали, что религия себя исчерпала, а они в ней всё так же нуждаются. Привыкли, что есть некая оправдывающая их подлость сила, а силы давно нет. Наступил переломный момент: публика готова мстить богу за его несостоятельность. Так мстят родителям-неудачникам повзрослевшие неудачники дети.

— Библия – масштабный продукт, — начал соображать я. – Необходимо выбрать одну из самых ярких тем.

— Возьмись за Мадонну. Непорочное зачатие и прочие байки. Католики на дерьмо изойдут, пресса наша.

 

К концу недели я прочитал Библию и написал «Благовещенье» — удивлённую даму на УЗИ с маленькой обезьянкой во чреве, «Порочное незачатие» — у Иосифа не получилось и «Сэлфи с Иродом», за следующую неделю – ещё десяток. Хэмиш пришёл в восторг, организовал выставку, через прессу объяснил публике её мнение. Возмущённые христиане сделали меня культовым художником буквально за несколько дней – скандал был шумный. А потом Мадонны стали приходить ко мне по ночам. Они рассказывали, каким тонким и пронзительным художником я был, пока не продал душу. Странным образом у них получалось издеваться надо мной, мучить. Плюющий на всех и вся в состоянии бодрствования, я просыпался от собственного крика. Идею уничтожать проданные картины посоветовала «Мадонна в джакузи».

— Убери за собой,  Джек, — попросила Богоматерь. – Освободи меня и себя. Избавь искусство от скверны.

Оказалось – помогает. Изрезанные бритвой Мадонны больше не являлись во снах.

А Хэмиш Самсуорт обманул меня, говоря о паре дней на истинное творчество. У меня было на это четыре дня в неделю, при желании даже пять. Только живопись меня отвергла.

 

«Мадонна в бикини» отличалась от других работ иезуитской продуманностью. Цинизм, пошлость и прочие неотъемлемые атрибуты актуального искусства я подчеркнул нашим семейным конфликтом. Поскольку для интеллектуалов Лондона и прочих ценителей прекрасного он не был тайной – все всё поняли и оценили. Я стравил на холсте ненавидящих меня и друг друга Перл и Реэйчел. Лицо Мадонны имело абсолютное портретное сходство с гримасой жены в момент фальшивого оргазма, а тело, едва прикрытое бикини, я написал с любовницы. На вернисаж Рэйчел специально надела вызывающе открытое платье, чтобы никто не усомнился, чьё тело изображено на картине. Фото с родинкой — змееподобной «S» на левой груди мгновенно опубликовали все таблоиды. Сложно было даже предположить, что испытывают эти женщины. Понятно, что ненависть, но чем объяснить жажду внимания публики к их персонам и подробностям личной жизни в этом бесконечном унижении? Кроме того, я утрировал все природные и возрастные недостатки. Подло? Крайне. Зачем? Не знаю. Перси был счастлив. Феличе назвал меня озорником. Роберто порывался унести картину домой прямо с вернисажа. Еле дождался аукциона. Позже выяснилось, что моя Мадонна, она же Перл, удивительно похожа не его очередную жену.

 

С предыдущим подельником – сицилийским отморозком Луиджи мы за последние годы уничтожили четыре картины, купленные Роберто. Но на тот момент мой медвежатник отбывал срок где-то на Севере Италии. Белодага попался на ограблении бывшей супруги – возвращал себе любимого бульдога Анжело. Адвокат требовал ограничиться штрафом, но суд оценил кражу по материальному ущербу. Мог ли Луиджи знать, что у пса в ошейнике зашиты несколько крупных бриллиантов? Бывшая жена таким образом прятала их от потенциальных грабителей. Удивительная у парня судьба: всю жизнь грабил банки, музеи, дома нуворишей – даже к суду не привлекали. Сел из-за любви к собаке.

Новый бандит, нанятый по рекомендации Луиджи, назначил встречу на пощади Рима. Мы связывались по мессенжеру с анонимных телефонных номеров, для надёжности переписывались на языке Эзопа, встретились впервые. Я полагал увидеть небритого брутального жителя итальянского юга, но в похожем на космический биотуалет «Смарте» меня ждал рафинированный блондин в приличном костюме. Торквинио был педантичен, технически образован, говорил на безупречном английском. Его предшественник работал грубо, но надёжно: усыпляющий газ, перерезанные провода, отмычки, фомка. Торквинио полагался на искусственный интеллект. Судя по звучавшей в машине сонате Антонио Мерулы, он взломал мой компьютер и выяснил музыкальные пристрастия заказчика.

Торквинио дистанционно подключился к пронизанной электроникой вилле Роберто, сымитировал неполадки в системе подачи газа, вынудил жильцов и прислугу покинуть дом и вызвать экстренные службы. На вызов, естественно, ответил сам – перехватил телефонный звонок. В костюмы газовщиков мы переоделись, когда пересели в специальную машину.

Так гладко не работалось никогда: Торквинио из машины выключил камеры видеонаблюдения и открыл электронные замки. Мы спокойно вошли в дом, я раскрыл бритву – единственный архаичный инструмент в том деле – и остановился перед картиной.

Сначала с размаху полоснул бритвой по шее, затем медленно провёл лезвием Перл между глаз, потом прорезал горизонтальную линию от соска до соска Рэйчел, пунктиром обвёл контуры её тела. После этого вырезал сверкающие ненавистью глаза Перл. В её взгляде вдруг появилась теплота. Или просто исчезла злоба? Я остановился, чтобы зафиксировать в памяти этот сюжет – он вполне годился для следующей картины. Публика точно бы оценила.

Не знаю, долго ли длилось любование изрезанным полотном – было впечатление, что я выпал из реальности. Из странного оцепенения меня вывел Торквинио. Похлопал по плечу, убедился, что со мной всё в порядке, бросил красноречивый взгляд на часы.

Бритва дирижёрской палочкой впорхнула над картиной. Оркестр в моей голове исполнял увертюру к опере «Севильский цирюльник». Это показалось удачным сочетанием, пообещал себе его запомнить для следующих операций по уничтожению. Под эту очаровательную музыку наблюдать за превращением моих фурий в тальятелли – я измельчал холст по размеру любимой пасты — оказалось забавно. Не знаю, что в таких случаях чувствуют арт-маньяки, наслаждения или чего-то подобного я не испытал.

 

Когда мы с Торквинио направлялись к выходу, я бросил случайный взгляд в гостиную. Угораздило же Роберто создать Версаль в самом сердце Тосканы. Интерьер никак не сочетался с видом за стеклянной стеной. Странным контрапунктом звучал ядовито-зелёный ковёр у камина. Будто в музыку Россини с визгом ворвалась электрогитара.

На нём в кровавом пятне лежала женщина в бикини. Я не сразу узнал Франческу – жену Роберто. Без глаз она была поразительно похожа на мою Мадонну. Копия. И бикини точно такое же. Кто мог повторить сюжет, несколько минут назад созданный моей бритвой? Перерезанное горло, пустые глазницы, вертикальная рана между глаз… Убийца повторил всё, вплоть до фона картины. Кто из нас повторил?

Что заставило меня выхватить бритву и ринуться в гостиную? Захотелось искромсать мёртвое тело. Показалось, это вернёт гармонию в мой пошатнувшийся мир. Осознать причины странного порыва я не успел — путь преградил Торквинио. Оставаясь всё столь же невозмутимым, он направил на меня пистолет, жестами приказал покинуть дом и сесть в машину. Будто заколдованный, я повиновался. Мы молча доехали до окраины Флоренции, пересели в старенький «Фиат». Потом покрутились вокруг города, сменили ещё несколько автомобилей. Казалось, спокойствие Торквинио парализует мои мысли и чувства. Уместной была бы паника, шквал догадок и предположений, хотя бы истерика. Вместо всего этого я погрузился в медитацию. Любовался Тосканой, мурлыкал увертюру к «Цирюльнику». Пытался заставить себя проанализировать странное происшествие, но ничего не получалось. Возможно, стресс блокировал сознание.

У пьяццале Микеланджело Торквинио остановился, кивнул, давая понять, что операция закончена и замер, ожидая, пока я выйду из машины.

— Вы работаете в Лондоне, Амстердаме, Падуе… — я собрался перечислить ещё несколько европейских городов, где обитали владельцы и потенциальные покупатели моих картин.

— Я не работаю с вами, — перебил меня Торквинио. – Прощайте, не переводите гонорар. Нас никогда ничего не связывало.

 

Новость о трагической гибели жены Роберто ворвалась в медиа пространство, когда поезд привёз меня к вокзалу Болоньи. Карабинеры выяснили, что Франческа вернулась домой, ничего не подозревая об утечке газа — забыла телефон. Изуродованный труп нашёл убитый горем вдовец. Он безутешно поигрывал мускулами, стоя перед телекамерами на фоне уничтоженной картины. В этом не было безразличия или самолюбования. Он действительно переживал горе. Организм Роберто пытался уберечься от последствий стресса и непроизвольно выполнял привычные простые действия, чтобы успокоиться.

Следствие связало серийного арт-маньяка с убийцей Франчески. Моя популярность росла на глазах. У входа в аэропорт Маркони наткнулся на свору журналистов.

— Прокомментируйте странное совпадение: ваш визит во Флоренцию совпал с уничтожением картины и жестоким убийством, — затараторила нервная блондинка, ткнув мне в лицо микрофон.

— Возможно, преступник следит за мной, не имею других предположений, а во Флоренцию просто приезжал по делам, — я испугался, показалось, они меня в чём-то подозревают.

— Что думает «Скотланд ярд» о вашей безопасности?

— Не знаю, спросите у «Скотланд ярда».

— Вы не боитесь за свою жизнь, мистер Дэниэлс?

— Извините, мой рейс, — я устремился в стеклянную дверь аэропорта.

 

ххх

 

Странно, но слова Мэри вытеснили из сознания все события двух последних дней. Даже убийству Франчески не хватало места в мыслительном процессе.

 

«Не будет у тебя ни любви, ни смерти, Джек Дэниэлс».

 

Любовь меня не особенно интересовала. Когда-то её придумали писатели, а сейчас производители ненужных товаров используют для рекламы. Итальянский бандит Луиджи утверждает, что любовь это афера – супруги или просто влюблённые пытаются украсть друг у друга возможность оставаться собой, всучить собственное понимание счастья и хапнуть максимум при расставании. Любовь похожа на суп или рагу – нечто подобное время от времени готовит ледибой Феличе по странному славянскому рецепту — куча несочетаемых ингредиентов в одной кастрюле. Нежность, страх одиночества, влечение, самолюбование, подавленные инстинкты, ревность, забота, зависимость от мнения окружающих – у каждого свой рецепт. Главное посолить слезами, полить соусом из крови и пота – и в печку. Важно убедить себя, что это вкусно. Хотя бы съедобно и не вызовет расстройства желудка. Я такие блюда никогда не готовил, а если меня насильно ими кормили – употреблял с активированным цинизмом.

Для перформанса «любовь» не пишутся сценарии, а если пишутся, то априори противоречат формату, предполагающему непредсказуемость и вмешательство условных высших сил. С уверенностью можно прогнозировать неизбежный финал, но не всегда получается разглядеть начало и проследить развитие. Мои коллеги неоднократно пытались и продолжают пытаться выразить тему любви языком перформанса. Публичный секс в разных сочетаниях, невнятное кощунство, безжалостное членовредительство. Один русский гвоздём прибил свои яйца к мостовой Красной площади – наверное, родину любил. Но все окололюбовные перформансы говорят исключительно о невозможности любви. Если это были попытки доказать факт её существования методом «от противного» – допустим, что любви не существует – эта теорема так и осталась недоказанной.

Ну да бог с ней, с любовью. Но как может не быть смерти? Почему ведьма отказала мне в самом простом и неотвратимом? Я видел труп Франчески – она точно умерла. Я видел несколько других трупов. Любое человеческое тело начинает умирать в момент зачатия. Родившись, каждый из нас начинает ему в этом активно помогать.

 

Самолёт приближался к посадочной полосе. Я в пятый раз зажал пальцами нос и выпустил воздух через уши, чтобы уравновесить давление. Это означало, что до касания земли осталось всего ничего. За стеклом иллюминатора уже мелькали верхушки деревьев. Неожиданно мы снова стали набирать высоту.

Под аккомпанемент боли в ушах возник голос Мэри. Он звучал неестественно, казалось, его изменили специальными эффектами, добавив низких частот и слегка замедлив. Её предсказания будто крутились на виниловой пластинке, бесконечно съезжая к началу по царапине.

Приземлились со второго захода. Стюардесса извинилась, объяснила доставленные неудобства незначительными техническими проблемами аэропорта, а вникать я не стал – голова была занята мыслями о втором предсказании моей ведьмы. Оно тоже сбылось.

 

Третье пророчество могло испортить мне праздник, если бы я мог этому празднику обрадоваться. Дома меня ждала семья в полном составе: жена, жена мецената, сам лорд и, судя по звучавшей песне Глории Гейнор, ледибой Феличе. Едва я переступил порог гостиной, хлопнула вылетающая из бутылки шампанского пробка. Изобразить счастье мне удалось не очень убедительно – со слов Мэри я знал, что мой фильм «Великое взаимодействие» прошёл в программу Каннского кинофестиваля. И по срокам подходило, и на другие фестивали он заявлен не был. Фильмом я бы сам это не назвал – просто глупая поделка: собрал группу скучающих бездельников-интеллектуалов, придумал для каждого отдельный язык со словарным запасом в триста слов, организовал общение. Первое время создание языков казалось довольно утомительным процессом. Важно было обозначить словами самое главное: чтобы не умерли от голода или жажды, не поубивали друг друга и имели иллюзию духовного роста. Но, осознав, что половине населения планеты для повседневного общения трёхсот слов вполне хватает, некоторым даже в избытке, я за несколько дней придумал двадцать вариантов тарабарского наречия. После чего запер интеллектуалов на ферме, увешанной видеокамерами, и предложил взаимодействовать, используя исключительно эти несуществующие языки. Ограничение возможностей – замечательный двигатель прогресса. Странно, что тюрьмы используются в системе исполнения наказаний, а не в научных кластерах. В итоге мои подопытные научились понимать друг друга, обогатили каждый из языков заимствованиями, напридумывали новых слов.

 

— Кнюхь марадугрыль айсжал, — произнёс трепетный юноша за пару дней до окончания съёмок.

— Кню айсжалы цуф марадугры, — расплакалась от счастья его возлюбленная.

 

Это признание в любви я сделал финальной сценой фильма.

За три месяца участники проекта прошли лингвистический путь, на который Европе понадобились тысячелетия. Критики захлебнулись слюной восторга. Меценат слегка озолотил.

 

Все три предсказания сбылись. Получается, точно не будет ни любви, ни смерти? Но почему Мэри умолчала об убийстве Франчески? Судя по финалу нашего свидания, она точно разглядела его в своих видениях.

 

— У меня для тебя подарок, — хитро улыбнулся Феличе, наполняя мой бокал шампанским.

— За живого гения! – воскликнул лорд-меценат,  наши жёны злобно переглянулись.

— Спасибо, мои дорогие, — мне удалось расправить брезгливо поджатые губы в относительно дружелюбную улыбку.

— Какое ужасное убийство! И опять твоя картина, дорогой, — Перл изобразила тревогу.

 

Неожиданно все события в доме Роберто промелькнули перед глазами. Мы с Торквинио вошли в дом, я принялся резать картину, остановился, чтобы запомнить сюжет. Потом на некоторое время отключился, из оцепенения меня вывел тот же Торквинио. Был ли он перед этим рядом со мной или покидал комнату? И что мог натворить я, пока пребывал в прострации?

— Джек, ты в порядке? – спросила Рэйчел.

— Да, отлично, — потряс головой я, отгоняя дурные воспоминания.

Пили за искусство, за вдохновение, за чувство прекрасного, за неоценимую роль творца в современном мире. Все, кроме меня, понимали, за что пьют. Во всяком случае, тосты произносили довольно связные. Умничка ледибой собрался домой первым. Я пошёл его проводить.

 

— Это тебе, — он протянул конверт из розовой бумаги, украшенный элегантным чёрным бантом. – Там ключ от апартаментов и адрес, в девять тебя будут ждать.

— Кто? – удивился я.

— Ты меня уважаешь, живой гений?

 

Лорд, весь вечер пожиравший своего любовника глазами, тут же сослался на неотложные дела, подхватил Рэйчел и откланялся. Перл изобразила страсть и претензию на доступ к телу. На моё счастье, зазвонил телефон.

 

— Мистер Дэниэлс? – поинтересовался очень знакомый голос с незнакомого номера.

— Да, кто это?

— Вам удобно говорить? Нас никто не слышит?

— Всё в порядке, — успокоил я собеседника, убедившись, что жена не сможет подслушать разговор.

— Дорогой, я знал, что будет после моего ухода, звоню помочь тебе выбраться из дома за моим подарком. Чтобы Перл с тобой не потащилась, — расхохотался Феличе.

— Что вы имеете в виду?

— Твоя стерва ненавидит русских, мы этим воспользуемся. Просто будь собой, слушай меня и реагируй, как обычно.

 

Мы с Феличе разыграли сценку о русском спонсоре. Будто тот готов вложить безумные деньги в моё творчество и ожидает меня в Сохо к девяти вечера. Перл внимательно прислушивалась к моим словам. Сопровождать отказалась. Она действительно ненавидела русских. Всегда этому удивлялся, на мой взгляд, русские — такие же отморозки, как англичане, цыгане или французы.

 

В машине перед домом теперь сидели двое полисменов. После убийства Франчески «Скотланд ярд» не поскупился на подмогу моему привычному блогеру-охраннику. Новенький —  рыжий парень с орлиным клювом, не отрывал взгляда от входной двери, пока его опытный коллега тыкал пальцами в смартфон. Наверное, в блог писал. Удивительно устроен наш мир: на моей живописи зарабатываем не только мы с лордом Перси. Дилеры, менеджеры, аукционисты, критики и журналисты. Преступники, помогающие мне уничтожать картины, полицейские, гоняющиеся за призраком арт-маньяка, страховые агентства. Про блогеров, колумнистов и прочих медиа-паразитов можно и не вспоминать. Смерть моей сомнительной живописи давно стала самостоятельным арт-продуктом, и сами изрезанные холсты – всего лишь едва уловимая специя в этом продукте. Один известный художник даже устроил перформанс по мотивам моего творчества: приделал к раме «шрёдер» и уничтожил свою картину после продажи прямо на аукционе. Высокий креатив! Он даже перещеголял меня в цинизме. Этим актом художник не просто объяснил мудакам, что они мудаки мудацким способом. Всё получилось тоньше и злее. Он заставил мудаков – покупателя,  прессу и публику — почувствовать сопричастность к великому и вечному, пережить катарсис, как минимум — испытать интеллектуальный оргазм. В такие моменты с планетой Земля должны сталкиваться смертоносные кометы, хотя бы крупные астероиды. Чтобы уничтожить наш выродившийся вид. Увы, даже бурление в медиа-пространстве быстро прошло.

 

Подарок Феличе ждал меня в Ковент-Гарден – с детства самом любимом районе Лондона. Я знал его вдоль и поперёк. Недалеко от указанного в конверте адреса находился культовый для  меня ресторанчик «Bad boy». Я любил его за огромные бургеры, сказочный мужской туалет – создатели фильмов про «Гарри Поттера» почти со стопроцентной точностью воссоздали его в одной из серий — и два выхода на разные улицы. Очень удобно скрываться от слежки или навязчивых поклонников. Выйдя из такси,  я убедился, что моя охрана припарковалась рядом со входом, прошёл через заведение, пританцовывая под музыку Чака Бери, и направился по адресу.

 

Апартаменты на Грейт Квин стрит я нашёл быстро – квартира располагалась над магазином «Уолтер Слейтер», там я время от времени покупал себе костюмы. В гостиной уютно, пастельные тона, в интерьере ничего лишнего. О музыке Оскара Питерсона наверняка позаботился Феличе, однажды я сказал ему, что люблю заниматься сексом под «Вестсайдскую историю» в его исполнении.

Вошёл в спальню и… ощутил себя патриотом некогда великой Британской империи. Не нынешнего острова-огрызка, а той самой. Когда-то она  была огромна. Англичане гордились размерами — над ней никогда не заходило солнце. Задница девушки-подарка превосходила размерами былую империю. Задница была восхитительна… нет… великолепна… нет…  подходящего слова я подобрать не смог. Мои фантазии о жопастых блондинках с большими сиськам ограничивались наядами, запечатлёнными в живописи Барокко. Но все наяды тут же померкли. Имперские аналогии показались самыми точными. Над такой жопой солнце действительно никогда за зайдёт. Девушка лежала на животе, попирая бюстом кровать и большую часть Вселенной, болтала сочными икрами и листала глянцевый журнал.

 

— Привет, Джеки-бой, — она подняла на меня глаза, светящиеся покоем и материнской нежностью. – Я Руслана. Выпьем шампанского, или сразу пойдёшь ко мне? – она похлопала пухлой ладонью рядом с собой.

 

Ничего не смог ответить. Подошёл к кровати, лёг рядом. Руслана принялась неторопливо меня раздевать, что-то нежно ворковала на незнакомом языке.

 

— Ты такой красивый, мой мальчик! — воскликнула Руслана, когда на мне не осталось ничего.

 

Вдруг ощутил стыд и тревогу. Подкатился под её огромные сиськи и замер в позе эмбриона. Тело Русланы едва уловимо пахло ванильным печеньем. Она нежно обняла меня и негромко запела колыбельную. Стало тепло и спокойно. Почему-то захотелось плакать. Жалеть себя и плакать. Даже всхлипнул. Руслана погладила меня по щеке, поцеловала в лоб и крепче прижала к себе.

Когда она переключилась с материнства на эротику, заметить не удалось. Просто в какой-то момент я осознал себя неистово врывающимся в её роскошное тело. Потом вспышка тысячи молний и мгновенно наступившая темнота.

 

— Джеки-бой, тебе хорошо, мой дикий жеребец? – Руслана склонилась надо мной, затмив бюстом всё сущее.

 

Что мог ответить мужчина, все предыдущие оргазмы которого были результатом усилий интеллекта, а не следствием влечения к партнёрше и простого удовольствия? Никогда прежде мне не удавалось забыться и отдаться настолько искренне и до дна. Или я выбирал не тех женщин?

 

Проснувшись утром, я смутно помнил несколько ураганов с моим участием и ощущал незнакомое ранее чувство удовлетворения. Руслана спала, подложив под щёку ладонь. Умиротворённая и прекрасная. Захотелось сделать для неё что-то приятное – никогда прежде таких желаний не возникало. Я аккуратно, чтобы не потревожить её сон, выскользнул из кровати, быстро принял душ и отправился на кухню в поисках чая. Увы. Феличе снял для нас апартаменты, предназначенные исключительно для разврата, чаепития там не предполагались. Решил дождаться, когда Руслана проснётся, и выпить с ней чаю в кафе на Лонг Акр. Лет сорок или тысячу назад мы пили там чай с мамой. А на следующий день она сдала меня, семилетнего эмпата, в закрытую школу для мальчиков. Вдова генерала британского флота была обязана отдать сына на растерзание сверстников? Ах, да, ребёнку нужен социум. Сейчас с полной уверенностью могу сказать — не нужен.

Детские воспоминания, отредактированные временем и избирательностью моего мозга, никак не раскладывались во сколько-нибудь внятный пасьянс. Вот то кафе, вот я в зоопарке, в Национальной галерее, а это уже школа для мальчиков в Бредфорде. Ненавидел этот террариум. Единственное, чему я там научился – социопатии. По этому предмету я был лучшим за всю историю школы. Потом очень пригодилось в колледже в Итоне. Но я не виню маму – наверное, так она выражала свою любовь и заботу. В моём детстве не было больших сисек. Мама у меня — сухая брюнетка. Не было колыбельных – мне читали Диккенса.

Удивило невольное сравнение матери с Русланой. В этом не прослеживалось ничего извращённого, просто сами собой под мелодию колыбельной  в моих фантазиях аэростатами воспарили русланины сиськи. Наверное, это был эпизод из реальности альтернативного детства, которое я не прожил и уже не проживу.

Прождав почти час, собрался, было, ускорить пробуждение богини. Но в спальне никого не оказалось. Неужели она успела собраться и исчезнуть, пока я был в душе? Это длилось минуты три, не больше. Почему хотя бы не попрощалась? Или у них так принято? Стоит ли удивляться, для неё это просто работа, она обо мне уже давно забыла. Но почему мне так обидно?

 

— Ну, что скажешь? Я тебя порадовал? – звонок Феличе оказался очень кстати, отвлёк от грустных переживаний.

— Сука ты, Феличе. Всю душу разворотил своим подарком.

— Немедленно приезжай ко мне, — ледибой очень удивился, скорее, встревожился.

 

В модном лофте гламурного представителя третьего пола пахло сербской кухней. Не пахло – воняло. Феличе танцевал у плиты под задорную балканскую музыку, постоянно что-то помешивал, пробовал, добавлял специй и снова пробовал. Меня он заметил не сразу. А я не спешил обнаруживать своё присутствие — грацией и точностью его движений можно было восхищаться бесконечно. Не всякий хореограф поставит такой танец. Наконец, он закрыл крышку кастрюли, сделал пируэт, заметил меня и в испуге шарахнулся к окну.

 

— Испугал меня, долбанный идиот! – взвизгнул Феличе.

— Прости, жопой твоей залюбовался.

— Для тебя она всегда свободна. Рассказывай, шалун, что там с моим подарком?

— Всё здорово. Спасибо тебе – угадал мои желания на двести процентов. Это я мудак…

— Про то, что ты мудак, половина Лондона знает. Конкретику давай, — потребовал Феличе.

— Виски нальёшь?

— Сегодня у нас что? Вторник. Ты видишь повод не нажраться во вторник с утра? Вот, и я не вижу, — он извлёк из бара бутылку и два стакана, плеснул нам по приличной порции.

 

Пили, болтали ни о чём, Феличе не торопил меня. Он пересказал все светские сплетни последних дней и впихнул в меня тарелку своего адского блюда. Мне показалось, что не виски надо закусывать рагу, а наоборот – рагу запивать виски, чтобы дурно не стало.

 

— Ну… Колись, что там у тебя с Русланой стряслось?

— Сразу всего не расскажешь, всё так сложно… — выдохнул я.

— Что тут может быть сложного, Джек? У тебя палка – у неё дырка.

— Это да, но…

— Что «да», что «но»!? Ты её трахнул?

— Мне впервые было так хорошо с женщиной.

— Фу, какая гадость, — поморщился Феличе. — Я антифеминист, однажды меня сняла лесбиянка, а потом вызвала полицию, когда я вынул болт и предложил потрахаться по-человечески. Такой перформанс не оценила, дура! Продолжай.

— Вот, собственно, и всё.

— Как всё?! А страдания? – он подпрыгнул от нетерпения.

— Утром она даже не попрощалась.

— У-у-у-у-у-у…

 

Возникла пауза. Чувствовалось, что в сознании Феличе вступили в схватку две идеи. Догадаться о них было не сложно. Он выбирал: то ли просто объяснить профессиональные особенности проституции, то ли заодно пожалеть идиота, о них забывшего. Феличе подошёл ко мне, погладил по плечу.

 

— Тебе же было хорошо? – он заглянул мне в глаза.

— Очень.

— Это главное. А всё остальное – плата. Настоящее удовольствие – очень дорогая штука. Поверь, я знаю.

— Спасибо тебе, друг, — я протянул ему руку.

— Обращайся, — он хлопнул меня по ладони.

— Представляешь, одна ясновидящая предсказала, что у меня не будет ни любви, ни смерти.

— Знаешь, где я вертел этих ясновидящих, — Феличе схватил себя рукой за пах и несколько раз сжал ладонь.

— Не, эта настоящая. Она три вещи сказала – все на следующий день сбылись.

— Вау, — он покачал головой. – Слушай… А может она и права. Смерти никто не видел, никто не знает, что происходит по ту сторону. А любовь… У кого она есть? И что она вообще такое? Я бы за неё в тюрьму сажал, Джек.

— Что ж так круто? – удивился я.

— Вот, смотри, сейчас объясню. Тебе сколько лет, Джек?

— Сорок семь.

— А реально? Ты когда перестал взрослеть? В двенадцать, в четырнадцать, в шестнадцать?

— В девять.

— Охренеть! – удивился Феличе. – Ты чемпион.

— Так сложилось. Закрытая школа для мальчиков, сам понимаешь.

— Странно, что тебя там не спидарасили, сейчас мы с тобой были бы самой красивой парой Лондона. Да, жаль. Но не в этом суть. Я о чём? А! Люди не взрослеют. Они просто становятся старше и начинают друг друга трахать. Девятилетний мальчик Джек жарит десятилетку Перл и двенадцатилетнюю Рэйчел.

— И-и-и-и?

— Это же форменная педофилия! Большие злые дети друг друга трахают! – он залпом допил свой стакан и налил ещё.

— Логика от меня ускользает, Феличе.

— Нет никакой любви, одна сплошная педофилия, согласен?

— Убедил, — я заглянул в его мутные глаза, понял, что дальше спорить бессмысленно и угадал следующий вопрос.

— Ты меня уважаешь? – поинтересовался лишний стакан виски, отключивший Феличе сознание.

 

Про свой психологический возраст я не соврал. Точно помню момент, когда всё в этом мире стало простым и окончательно понятным. Четверо одноклассников держали меня за руки и за ноги, прижав к полу, а Таппи Уортон наклонил над моей обнажённой грудью горящую свечу. Я не дождался, пока первая капля обожжёт кожу, — потерял сознание от страха и предвкушения боли. Очнувшись, обнаружил, что больше не одинок. В моей жизни появился мальчик с доброй улыбкой и светом в глазах. Раньше этим мальчиком был я сам. А тогда появился второй я, и мы подружились. Светлый и тёмный. Нет, не тёмный, скорее Хамелеон. Защищая мальчика с доброй улыбкой, он менял цвета, подстраиваясь под среду. Первому это позволяло не утратить свет в глазах, второму – выжить в террариуме со сверстниками. Одноклассники оказались готовы к школе несравнимо лучше меня, будто кто-то с раннего детства учил их насилию, травле, искусству унижения. Юная английская аристократия несёт это в геноме. Их отцы и деды тоже когда-то учились в Бредфорде.

Я сразу понял, что смысл жизни Хамелеона – защита Светлого. А в целом – это я. И другого меня уже не будет.

Первое время Светлый и Хамелеон были очень похожи. Наивны, беззащитны. Делились тайнами и обидами, мечтали. Главной мечтой был побег из школы. Десятки детально проработанных сценариев с обязательной дорогой в порт и бегством на торговом корабле. Если их обнаружат посреди океана, в школу точно не вернут. Наймут юнгами.

 

— Судя по отсутствующему взгляду, мистер Дэниелс, ваш убогий мозг  не способен вместить простейшей арифметики, — учитель Бромли изо всех сил старается наполнить интонации сарказмом, когда обращается ко мне, ему доставляет удовольствие унижать меня перед классом.

— Судя по чумазой роже, вы сегодня не умывались, мистер Дэниэлс, — рука одноклассника Барни Гамильтона неожиданно возникает из-за плеча и размазывает по моему лицу комок грязи.

 

Светлый успокаивал Хамелеона, умолял его прощать несчастных людей, творящих зло от наивности и беззащитности. Рассказывал сказки о добрых детях и внимательных взрослых. Сказки заканчивались хэппи-эндом, а Хамелеон возвращался в реальный мир.

 

— Судя по обстоятельствам смерти, вашего отца прикончили за то, что он шпионил на коммунистов, мистер Дэниэлс, — Таппи Уортон каждый раз безошибочно находил самое слабое место.

 

Живопись была идеей Светлого. Осознав, что сказки не смогут изменить меня – Хамелеона, хотя бы примирить с укладом Бредфордской школы, он предложил иной путь. Попытался объяснить мир через игру Света. На простых примерах он показывал, что все тени и даже самый густой мрак полны внутреннего сияния. Необходимо суметь его разглядеть. Увидевшему Свет, мрак не страшен. Когда эти двое прятались на чердаке с альбомом и карандашом, я становился единым целым.

 

Новое увлечение повлияло на мою школьную жизнь совершенно неожиданным образом. Однажды Барни Гамильтон выхватил альбом из моего портфеля, взобрался на парту и принялся демонстрировать классу рисунки, сопровождая их идиотскими комментариями. Неожиданно в аудитории появился математик Бромли. Он отнял у хулигана альбом, взглянул на несколько рисунков, прочитал на обложке имя автора и внимательно посмотрел на меня.

— Следуйте за мной, мистер Дэниэлс, — в обычной строгости его голоса прозвучали незнакомые интонации, что-то похожее на удивление или даже испуг. – Я был несправедлив к вам, примите извинения, — заявил он, когда мы оказались в другом конце коридора.

— Что б я сдох! – выпалил я от неожиданности.

— Ждите меня здесь, — улыбнулся мистер Бромли и постучал в дверь кабинета директора школы.

Его улыбку я увидел впервые. Лучше бы он треснул меня линейкой по затылку. От неожиданности я запаниковал. Мистер Бромли мне улыбнулся!

 

Визит к директору являлся для учеников наистрашнейшим из кошмаров. Не потому что сам директор был монстром, напротив, милейший старичок с обаянием неюного лорда Фаунтлероя. Страх был скорее школьной традицией. А традиции – наше всё. Боимся директора, потому что его боялись наши прадеды.

 

Но моё любопытство быстро победило традиционный страх. Бояться, собственно, было нечего. Наказать меня не могли – хуже самой школы наказания не существовало в природе. Соберутся выгнать – буду счастлив. Что же такого может сказать обо мне директору учитель Бромли?

— Войдите, мистер Дэниэлс, — открыла дверь секретарша директора через несколько минут.

Выходя из кабинета директора учеником класса живописи по специальной программе, я размышлял о превратностях судьбы. Садист Барни Гамильтон устроил для меня очередное унижение. Вечно издевающийся надо мной мистер Бромли его прервал. Внушающий ужас директор нашёл возможность обеспечить мне стипендию для обучения живописи.

 

ххх

 

Очухавшись от визита к Феличе, я погрузился в создание перформанса для очередного шабаша современного искусства. Сразу нескольким художникам, и мне в том числе, предложили высказаться на тему «Эффект бабочки». Естественно, всё извратив и перевернув с ног на голову, естественно, надругавшись над идеей и здравым смыслом, как положено в эпоху постмодернизма. Если отбросить современный контекст, задача сама по себе была очень интересной. Безграничный простор для фантазии. Мне вдруг впервые захотелось сделать что-то для себя. О себе. Не дичь, которую от меня ждут, а нечто искреннее. О той бабочке из прошлого, которая могла и до сих пор может всё изменить в моей бессмысленной жизни. Я включил «Порги и Бесс» и погрузился в фантазии.

 

— Ты сегодня ночуешь дома? – трагическим голосом спросила Перл.

— Дорогая, у нас с тобой этим вечером богатая культурная программа!

— Мне пойти накраситься?

— Наоборот! Раздевайся! Смывай макияж! Срывай все свои маски! Мы летим в прошлое ловить бабочек!

— Чем этот извращенец тебя напоил? Ты до сих пор бредишь, Джек.

— Не обижай Феличе, он милый. Кстати, вдруг он тоже чья-то бабочка?

— Я позвоню доктору Сазерленду, — Перл переключилась на режим «манипуляция» и взяла со стола телефон.

— Подожди, дорогая. Я не брежу. Мы с тобой придумываем перформанс «Эффект бабочки» для галереи «The curve» в Барбикане. Помнишь рассказ Бредберри «И грянул гром»?

— Смутно…

— Перл, это же классика! Мужик полетел в прошлое охотиться на динозавров, случайно раздавил бабочку. Это вызвало катастрофические изменения в будущем. Эволюция пошла совершенно другим путём. Ну?

— Допустим, — она положила телефон.

— Можешь вспомнить бабочку, изменившую твою жизнь?

— Изменившую или сломавшую? – уточнила жена.

— Не мне решать.

— Если сломавшую, то я с ней прямо сейчас разговариваю, — она испепелила меня взглядом и убежала в ванную.

 

Кто бы сомневался. Сама выбрала себе бабочку.

 

А когда-то Перл была послана самым мудрым и гуманным из богов, чтобы я не сошёл с ума – за несколько дней до нашей встречи я продал душу Хэмишу Самсуорту и погрузился на самое дно ада. Проклятие муз лишило меня возможности прикасаться к холсту. Нет, прикасаться я мог сколько угодно, но это были сплошные мучения от бессилия и бессмысленности. Необходимость отдавать внутренний Свет вызывала в теле физическую боль. Предательство заперло его во мне, не оставив ни щёлочки. Свет сжигал меня изнутри. Это не образ и не лирические наблюдения за собственными страданиями, а вполне реальные медицинские диагнозы. Самым безопасным был гипертонический криз.

Перл случайно зашла на мою первую выставку перед самым закрытием. Я увидел её у картины «Весенний дождь над Темзой». Глаза девушки светились предвкушением чуда: через мгновение солнечные лучи вырвутся из облаков и преобразят Лондон. Именно этим увлёк меня сюжет. Предвкушением чуда. Перл переживала похожие чувства.

 

Страсть — нежность  – взаимная поддержка – радость успехам друг друга – покой – умиротворение – скука – тоска… Нормальным парам на подобную эволюцию в отношениях требуются десятилетия. Мы с Перл  проделали этот путь за год.

Взаимные неприязнь и презрение возникли ещё через месяц. Разумные пары на этом расстаются.

Мне хотелось мстить Перл за каждую случайную и неслучаную любовницу, она утверждала, что чувствует нечто подобное по поводу своих любовников.

Позже, пробудившаяся в Перл ненависть ко мне сподвигла её к замужеству. Как ни странно, со мной.

 

Это была большая игра. Манипуляции – шантаж — давление на жалость. Началось с попытки подкупа, но я отказался от денег на организацию выставки. Потом попыталась выкупить мой контракт у Хэмиша Самсуорта. Еле убедил арт-дилера не продавать, потерял на этом кучу денег. Дальше Перл принялась шантажировать своего миллиардера папашу суицидом – или свадьба, или в петлю – передоз – вены порежу. Тот ко мне – со своими деньгами. Я снова был непреклонен – от вашей семьи не возьму ни копейки.

 

Мои воспоминания прервала «Summertime» — песня нашей с Перл любви, ещё не превратившейся в ненависть, будто кто-то решил надо мной поиздеваться

 

Финал истории был прост и элегантен: подброшенные наркотики – закрытие дела до суда – компромат – шантаж — свадьба. Естественно, я заранее предупредил, что верности и вообще чего-то приличного от меня ждать не стоит. Не помогло. Женился в обмен на компромат. Самый адский перформанс я устроил на нашей свадьбе. В их Сассекское поместье целую неделю по всему Лондону собирал толпу маргиналов, наркоманов и прочих представителей элиты – гостей со стороны жениха. Но я их семейство честно и заранее предупреждал. Сами напросились.

 

— Да, ты меня предупреждал, можешь не повторяться, — незаметно вернувшись, Перл вступила в разговор, будто слышала все мои предыдущие мысли. Годы совместного несчастья научили нас обходиться без слов.

— Если долго ходить по лезвию бритвы – оно затупится. На наших уже можно танцевать джигу.

— Только моё торчит в сердце, — она схватилась за грудь.

— Милая, тогда, зачем тебе были все эти лет… двадцать?

— Двадцать два, Джек.

— Зачем тебе бездарный урод, тиражирующий пошлость? Неверный, подлый… Я тебя даже не презираю, мне на тебя просто класть.

— Ты лучше, чем о себе говоришь, но хуже, чем можешь представить.

— Перл, ты родила афоризм, теперь попробуй его растолковать.

— Видишь ли, Джек, моё отчаяние… Его сложно описать словами. Можно только сравнить. А лучшее, нет, единственное сравнение – это ты. На этом свете есть только один человек, более никчемный, обречённый и несчастный, чем я. Мне это важно знать и видеть. Каждый день. Каждую секунду. Знать и видеть. Смотрю на тебя и наслаждаюсь. Да, я ходячий труп, но вот он труп, который ещё мертвее. Я трахаюсь с тобой, потому что… господи, это некрофилия.

— Феличе с утра утверждал, что любовь – это педофилия. А нормальные отношения между людьми возможны?

— С твоим участием – нет.

 

Перл ещё долго что-то говорила, истерила, била посуду. Её слова долетали до моего слуха лишь изредка. Думать она не мешала.

Показалось, что я изобрёл алгоритм поиска моей бабочки. Исследование имеет смысл начинать прямо сейчас — в этой секунде. Проанализировать ключевые аспекты недовольства реальностью, выбрать самый яркий, потом отправиться в прошлое – искать причину. Чем же не устраивает меня моя жизнь?

 

— … но ты не аморален, у тебя просто отсутствуют моральные категории нормального человека… — это Перл разбила дизайнерскую вазу и на мгновение меня отвлекла.

 

С точки зрения бытового комфорта – у меня полный порядок. Даже с элементами роскоши. Уже много лет не отказывал себе в желаниях. Еда, путешествия, гаджеты – всё, что угодно. Да, нет яхты. Но зачем она мне? У меня даже машины нет – не люблю привязываться к вещам. Взял в аренду, покатался, взял другую. В наступившем цифровом мире каршерингов и прочих «шерингов» многие мои ровесники страдают – ломается их модель мира. Мира рабов собственности. Только ничего не ломается, и нового в этом практически нет. Каршеринг изобрели ещё в античности. Одновременно с демократией. Чем гетера отличается от «Мерседеса», который ты взял на пару часов, чтобы доехать до аэропорта?

Получатся, что c Русланой у меня был своеобразный FuckSharing?

 

— … потому что я мебель, нет, отсутствие мебели  ты можешь заметить, а если исчезну я, для тебя ничего не измениться, — жена проверещала один из любимых рефренов.

 

Хотелось возразить, однажды я заметил её отсутствие: Перл в ночи убежала от меня к кому-то из общих знакомых. Клялась, что обрела, наконец, своё счастье. Вернулась утром с развороченной физиономией. Было впечатление, что её усердно били ногами. Судя по всему, домашнее насилие ей понравилось — на следующий день она подчеркнула синяки и ссадины, пытаясь замазать их  макияжем, и снова сбежала к нему же. Утверждала, что навсегда. Я, лентяй, даже голос на неё не повышал, а оказывается, надо было бить. Но её отсутствие я точно заметил. Точнее, возвращение. Не знаю, сколько времени её не было, просто с возвращением Перл в доме снова стало шумно — возобновились истерики и скандалы

 

— … а трахать бабу, у которой извращенец увёл мужа… — без воспоминаний о Рэйчел программа семейного вечера была бы неполной.

 

Наверное, у Перл и Рэйчел я тоже объект FuckSharing? Во всяком случае, такое понимание секса между людьми лучше, чем предложенные Феличе и Перл — педофилия или некрофилия.

В аспекте отношений с женщинами что-то менять в прошлом, дабы преобразить настоящее, тоже не было желания. Возможен ли LoveSharing? Думаю, только он и возможен, если говорить о любви. Но стоит дорого и длится недолго, а потом превращается во взаимное презрение, в издевательство друг над другом. Лучше, когда недолго.

Увы, ловить бабочек здесь тоже было бессмысленно.

Менять работу и круг общения? И что? Даже сценарий был известен: если бы отец не погиб за неделю до моего рождения, он сделал бы из меня солдафона. Примерно такого же пошлого и несчастного, как я сейчас, только не художника, а военного. Менять сексуальную ориентацию, пол? Проживу такую же бессмысленную жизнь, только декорации будут чуть-чуть другие. Тем более, что меня всё устраивает. Кроме тоски. Но она живёт в человеческом ДНК. Она формирует социум. Лучше родиться котиком или ёжиком – в нашем унылом обществе о них сейчас принято заботиться. О себе не умеем, вот на животных и отрываемся. Но это здорово.

 

Получается, меня всё устраивает, я несчастен и, как предрекла Мэри Кристмас, не будет у меня ни любви, ни смерти.

 

— … и в прошлой жизни я точно была убийцей младенцев, поэтому меня наказали необходимостью быть с тобой…

 

Милая Перл. Наверное поэтому я продолжаю существовать с нею рядом. Её истерики иногда содержат реплики, включающие мою фантазию. Ну, конечно же! Прошлая жизнь. Колесо Сансары. Однажды Будда нарисовал  его рисовыми зёрнышками на песке. Только люди ничего не поняли, навыдумывали сказок, намалевали пёстрые картинки-иллюстрации. А образ истолковали с точностью до наоборот. Череда бессмысленных перерождений происходит не в самом колесе, а колесо – не абстракция, состоящая из перерождений. Это просто барабан кармической лотереи. Только внутри не шарики с номерами, а бабочки. Те самые с фантастическим эффектом, способные что-то изменить в нашем настоящем. Моя бабочка живёт в этом барабане Сансары. Ждёт, пока я куплю лотерейный билет. А я всё не покупаю. И никогда не куплю. Потому что не бывает никаких перерождений. Из этого круга ада нет выхода. Бесплотные сущности подходят, вращают барабан, им выпадает следующая бессмысленная жизнь в сомнительном теле. Новая особь, если достигает уровня, когда пропадает необходимость думать о выживании, начинает тосковать. Или барахтается до следующего подхода к барабану, всеми силами пытаясь не сдохнуть от голода. Мы берём жизнь напрокат, потом возвращаем в колесо Сансары, чтобы она выпала кому-то следующему. Берём и возвращаем, как велосипед или проститутку. LifeSharing.

Едва не захлебнулся нахлынувшей безысходностью. Захотелось подкатиться под огромные Русланины сиськи. Она бы спела мне колыбельную.

 

— … и так, пока я не сдохну… — напомнила о себе жена.

 

Бедная Перл. У барабана Сансары над ней откровенно поиздевались. Мало того, что всучили самую страшную и пошлую жизнь, так ещё и меня в довесок. Перл красивая. Точёный профиль, бездонные зелёные глаза, пластика пантеры. Даже лёгкая седина только добавила ей совершенства – наполнила иссиня-черные волосы внутренним сиянием. Перл несчастная. Иногда кажется, что она просто не в состоянии представить себе счастливый сценарий собственной жизни. Но кто их может представить? Точно не я.

Впервые за нашу супружескую жизнь захотелось сказать ей что-то хорошее.

 

— Прости меня, милая. Я сволочь и не заслуживаю тебя… —  подошёл к ней, обнял, прижал к груди.

— Тебе не удастся меня бросить, подонок! – Перл резко оттолкнула меня и бросилась в сторону.

— О чём ты?! Мы обречены быть вместе. Из ада  просто так не выпускают. Прости меня…

— Что ты задумал?! – она схватила со стола нож для колки льда, приготовилась к обороне.

— Господи, ты думаешь…

— Мне каждую  ночь снится, что ты меня убиваешь, Джек, — Перл бросила нож и выбежала из гостиной.

«Your man goes now», — вступила Элла Фитцджеральд.

 

А назвал бы Перл сукой — пошли бы в спальню. Проверено годами. Я время от времени задавал себе вопрос, почему я продолжаю с ней спать. И не находил ответа. Аналогичная ситуация с Рэйчел была понятна – просьба мецената и мои меркантильные соображения. Но Перл. Влечения не испытывал, прикасаться к её деньгам не собирался, на количество истерик это не влияло. Приходил к одному и тому же выводу, что это в чистом виде перформанс, и переставал ломать голову.

 

ххх

 

В «Тейт» на открытии выставки Доры Маар лорд Перси посмотрел на меня взглядом заговорщика, взял за рукав и отвёл подальше от небольшого оркестра — музыка Хиндемита, судя по всему, не соответствовала теме разговора. Несколько мгновений подозрительно оглядывался, потом перешёл к делу.

 

— Джек, мы начинаем ставить балет! – торжественным шёпотом произнёс меценат.

— Что ставим?

— Классику, только генномодифицированную.

— Вы же знаете, я открыт всем вашим творческим идеям, они обречены на успех, — привычно прогнулся я.

Феличе, время от времени наблюдая, как я вылизываю меценатову задницу, издевался, говорил, что ревнует.

— Такого на сцене ещё никто не показывал. Это будет бомба! Нет! Ковровая бомбардировка! – продолжил лорд.

— Не сомневаюсь, — улыбнулся я, стараясь скрыть накрывающее отвращение,  обычно после подобных слов мне приходилось ваять жуткую мерзость.

 

Из разговора выяснилось, что лорд Перси то ли от скуки, то ли от жадности, решил запустить лапы в современный балет. Почему нет? Аудитория плюс-минус наша. Схемы отработанные. По задумке мецената, мы должны были  совершить революцию. Идею проекта он подсмотрел в Голливуде. В последние годы отсутствие фантазии и жажда наживы заставляла продюсеров сгонять в один фильм сразу всех супергероев. Перси решил, что мы вполне можем поставить балет со всеми главными персонажами классики одновременно. Почему нет? Если можно в кино, чем балет хуже?

 

— Представь: Зигфрид соблазняет Щелкунчика, потом к ним Джульетта со Спартаком пристраиваются, это ж, мать его, супер! – лорд от восторга перешёл на нецензурную брань. Матерился он исключительно наедине со мной, едва появлялся кто-то третий, тут же напускал на себя чопорность.

— Мы ставим эротический балет?

— Зачем? Это я для примера. Без жареного работаем, всё по классике, только персонажей популярных должно быть побольше. Чтобы все! Кто у них там ещё есть? Одетту с Одиллией. Травиату какую-нибудь задействуем… Короче, говна на вентилятор!

— «Травиата» — опера, — робко напомнил я.

— Какая разница! Ну, тебе нравится идея?

— Гениально! –  прогнулся я ещё глубже.

— В главной роли, отгадай, кто? – лорд приподнял бровь и замер.

— Сложно сказать, сейчас такое количество танцовщиков, что…

— Ты не смотри по сторонам, всё рядом, Джек. Ну?

— Теряюсь…

— Это мой подарок Феличе! – от восторга он даже перестал шептать.

— Неожиданно…

— Разберёмся. Кстати, сегодня меня до утра не будет дома. Рэйчел ждёт тебя в гости. Пар надо выпустить, а то она на меня уже кидается, – подмигнул лорд, заметил телевизионщиков и двинулся в сторону телекамер.

 

Лорд Персиваль выиграл меня в покер. Будто наложницу, автомобиль или загородный дом. Партия сложилась очаровательная: Хэмиш Самсуорт поставил на кон мой контракт, а Перси своего Ренуара. Не знаю, насколько престижна такая ставка для современного художника. Жизнь моя заметно изменилась. Лорд-меценат расширил горизонт творческих возможностей: размазывание дерьма по забору осталось, но потеснилось. Теперь я мог создавать еще и пошлые перформансы, снимать стрёмное кино для интеллектуалов и искать смыслы в самых неподобающих местах. Проще говоря, Перси поставил рядом с ночным горшком, куда я обычно макал кисть, ещё несколько. Других моделей, но примерно с тем же назначением.

 

— Друг мой, наступила эра безнаказанности. Назовём её эпохой свободы творчества. Раньше на художника могла надавить церковь, признанные авторитеты, академическая среда. Теперь всего этого нет. Художник свободен. Давайте развлекаться.

— Отдам всего себя, — пообещал я, заглянув в пункт «гонорар» моего нового контракта.

— Единственная маленькая просьба… — слегка замялся лорд.

— Могу ли я вам в чём-нибудь отказать, — мои сфинктеры непроизвольно сжались.

Ситуацию с Рейчел он описывал долго и нудно. Начал с флоры, перешёл к фауне, устроил кастинг на Ноевом ковчеге и провёл обзорную экскурсию по Музею эволюции. А закончил разговор такой очаровательной формулировкой, что я пришёл в восторг.

— Видишь ли, Джек, семья – это дверь и ключ. Но иногда обстоятельства складываются таким образом,  что у двери вырастает ключ, или ключ обнаруживает, что в нём появилась дверь. Недавно я выяснил, что моё первое имя – Персиваль — означает «долина, в которую проникают». Я открыл в себе дверь. Нашёл себя в этом огромном мире. Но у моей Рэйчел ключ не вырос. Приходится пользоваться альтернативными возможностями. Я свою обрёл, а моя жена пребывает в мучительном поиске. Он утомителен, разрушителен и дорог. И для меня, и для моей, то есть нашей с тобой, Джек, репутации. Покой семьи, согласись, – важнейшая из констант. Если ты сочтёшь возможным иногда заменять меня в роли ключа… Ты же стал членом моей семьи. Будь членом во всех смыслах.

 

Балет «Член семьи» мог бы стать шедевром современной хореографии. Но Перси поставил передо мной иную задачу – матч всех звёзд на балетной сцене. Внятной реакции на услышанное о новом проекте мой мозг не предлагал довольно долго. Завис. Мог ли я сказать, что мне нагадили в душу? Не думаю. За годы сотрудничества с Перси и его окружением, там уже было так насрано, что автограф поставить негде. Представил себе эротическую сцену Зигфрида со Щелкунчиком и понял, что для меня это уже не эпатаж. Так, невинная шалость.

 

— Джек Дэниэлс, собственной персоной, — голос Мэри за спиной прервал мои размышления.

— Просто по имени? Неужели в твоей жизни появился более гадкий подонок? Не заставляй меня ревновать, – я обернулся и обнял её.

— Не волнуйся, ты вне конкуренции, — она поцеловала меня в щёку.

 

От захлестнувшей меня волны детской радости хотелось подпрыгивать. Я помнил это ощущение из юности. Когда заканчиваешь картину, и результат тебе нравится – испытываешь похожие чувства. Не знаю, было ли это колдовством, от Мэри всего можно ожидать, но её неожиданное появление внесло восторг и хаос в тоскливый Лондон моей жизни. Пришлось спрятаться под маской Джека Дэниэлса.

 

— Приехала спасаться от любви, Мэри?

— Сегодня твои услуги не требуются.

— Жаль, дорогая, а я уже обрадовался.

— У тебя же вечером эротическая повинность?

— От ведьмы ничего не скроешь, — рассмеялся я.

— Естественно. Поэтому я здесь, Джек.

— Вот это неожиданность. Были новые видения?

— Да, и я специально прилетела из Нью-Йорка, — Мэри нахмурилась, словно собиралась сказать что-то не очень приятное.

— Могла бы позвонить или написать по электронной почте.

— О таких вещах говорят, глядя в глаза, Джек.

— Мэри, ты пытаешься нагнать страху на человека, которому не обещала ни любви, ни смерти? Чем ещё можно испугать? Разве что современным искусством, но тут я один из  главных ужасов.

— Хватит ребячества, Джек.

— Догадался! Ты влюбилась в меня, увидела наше с тобой ужасное будущее, не нашла большего подонка, чтобы проветрить свое сердце и решила убить. Я прав?

— Твоя бабочка уже стала гусеницей… — голос и манера речи изменились, будто она вдруг начала читать текст на внутреннем мониторе.

Удивила, так удивила, я не просто никому не рассказывал об этой идее, даже сам не додумал её до конца, будущие бабочки пока ползали гусеницами где-то на задворках сознания. Почувствовав, что обмен любезностями окончен, я задал давно терзавший меня вопрос.

— Почему не сказала мне о смерти Франчески? Ты же предвидела, я точно знаю, что предвидела. Или как это у вас называется?

— Не всё так просто, Джек.

— Куда уж проще!? Про спекулянта в палаццо Строцци – можно, про посадку самолёта со второго раза – пожалуйста, про кино на фестивале – будьте любезны, а о самом…

— Я не всё вижу и не обо всём могу рассказать.

— Не верю, но пытать тебя посреди галереи не получится. Хорошо, Мэри, скажи, кто её убил.

— Ты уверен, что хочешь это знать?

Хотел ли я знать правду? Сложно сказать. Версий у меня было всего две. Банальная – я подозревал Торквинио – или… Кто знает, что я делал в момент выпадения из реальности? Торквинио знает, но он оборвал все контакты и исчез. Даже тесные связи с итальянской мафией – там тоже полно ценителей моего творчества —  не помогли его обнаружить. Если это сделал я, не важно, под гипнозом, наркотиком или другим влиянием на психику – это довольно неожиданно. К человеческой жизни, можно относиться с иронией, но убивать своими руками – перебор. На Франческу мне было плевать, мельком виделись пару раз. Неприятно оказалось подозревать себя в убийстве… Сложно сравнить это чувство с чем-то ранее пережитым. Оно скользкое, но под мутной слизью поверхности угадываются шипы, звучит тритоном – самым тревожным музыкальным созвучием, внутренняя вибрация неритмична, оно горьковатое на вкус, будто пережаренное, пахнет смесью тмина с мускатным орехом, его можно написать тремя мазками, смешав примерно пополам кадмий красный с берлинской лазурью.

Мне было десять, когда я нарисовал смерть Барни Гамильтона. Светлый умолял Хамелеона этого не делать, но Барни намазал клеем мой стул. В очередной раз стать предметом насмешек было не так страшно, а брюки были единственные. На рисунке мой одноклассник лежал на полу, его ноги были неестественно поджаты, голова вывернута в сторону, в безжизненных глазах застыло удивление. Вдохновлённый обидой рисунок получился очень реалистичным. К сожалению, на следующий день его пришлось порвать – утром Барни Гамильтона нашли мёртвым в точно такой же позе у подножия лестницы на чердак. Сам он упал, или ему помогли – так и не выяснилось.

Почему я об этом вспомнил? Возможно, потому что Светлый обвинял в гибели одноклассника Хамелеона. Но я был на сто процентов уверен, что не толкал Барни с лестницы. Лунатизмом никогда не страдал, да и убивать его не собирался – вся злость растворилась в рисунке.

Хотел ли я на самом деле знать подробности убийства Франчески? Незнакомое скользкое чувство обволокло меня, я увяз и непроизвольно стал сживаться с ним, будто осваивался на необитаемом острове.

— Так-то лучше, — Мэри уловила мои сомнения или прочитала мысли.

— Но ты всё знаешь, и я в любой момент могу спросить? Правда?

— Возможно.

— И ты ради этого пересекла океан?

— Нет, Джек, прилетела сказать, что ты в опасности.

— Меня подстерегает любовь?

— Смерть.

— Спасибо, надеюсь, моя?

— Нет. Но ты должен прекратить уничтожать свои картины. Теперь это каждый раз будет оборачиваться убийством невинной женщины.

— Мэри, у меня тоже не всё так просто.

— Пообещай мне, Джек.

— Ты же знаешь о являющихся во сне мадоннах.

— Поклянись, что больше этого не сделаешь!

— Хорошо. Обещаю что-нибудь придумать.

— Ответ на вопрос, кто убийца, ты дашь себе сам.

— То есть, всё-таки Франческу убил я?

Не отрывая насквозь пронзающего взгляда, Мэри сделала несколько шагов назад и растворилась в толпе. Непостижимым образом ей снова удалось задействовать всю палитру моих эмоций. От полюса до полюса. Не могу сказать, что это были манипуляции или колдовские чары. Возникло странное ощущение, что я сам стремлюсь открыться ей.

 

ххх

 

Наши встречи с Рэйчел переливались звуками ситара и пахли сандаловыми ароматическими свечами. Терпеть не могу этот аромат. Дыхание всякий раз перехватывает. Она зажигала их специально, чтобы досадить Перл – передать парфюмерный привет. Мою одежду приходилось сдавать в химчистку – выветрить сандал было совершенно невозможно. Позже я купил серый костюм в красную клетку – специально для визитов к Рэйчел – хранил его в гараже.

Её отношение ко мне складывалось из настойчивой заботы с ярко выраженными нотками садизма, похоти и сюсюканья. Мудрая сволочь лорд Перси в момент нашего с Рэйчел знакомства почувствовал, что она хочет меня по причинам, замешанным не только на капризе избалованной стервы, но и на всех женских инстинктах сразу. Он сделал на это ставку и обеспечил себе относительный покой. Пусть жену трахает зависящий от него человек. Управляемый и послушный. Который всегда расскажет, если жена соберётся заказать его киллеру. Что несколько раз планировалось. Или попытается отравить. Что бывало довольно часто.

Свободное от секса и покушений на убийство время Рэйчел посвятила тюнингу. Пластические хирурги сначала были рады щедрой клиентке, позже стали от неё прятаться. Резать и подтягивать давно было нечего, но Рэйчел не сдавалась. Только на моей памяти она трижды переделывала нос, дважды брови, откачивала и перекачивала в другие места жир, натягивала кожу и без конца перекраивала причинное место. Сиськи менялись если не по погоде, то практически по сезонам. Доведённое до совершенства тело вызывало у мужчин повышенное слюноотделение. С лицом всё оказалось не так гладко. Мимика и эмоции Рэйчел вошли в конфликт. Лицо отказывалось повиноваться, иногда выдавая прямо противоположные чувствам гримасы. Не всегда было понятно, задушить она меня собирается или трахнуть. Но были в пластическом психозе и плюсы: после операций мы долго не встречались – пока синяки не пройдут. Время от времени я специально подталкивал её к очередному усовершенствованию, обращал внимание на возможность двести до идеала. А Рэйчел верила художнику.

 

— Дорогой, мы поужинаем в гостиной или на террасе? – она всегда пыталась создать иллюзию нашей счастливой семейной жизни, даже когда мы уединялись в туалете ресторана или самолёта.

— Вечер тёплый, почему не на террасе? – всегда пытался расположиться подальше от спальни,  хотя и знал, что всё равно вскоре там окажусь.

— Что скажешь о выставке?

— Как обычно… — если скажу «потрясающе» или «дерьмо» — ничего не изменится, она занята «семейным бытом» и всё равно меня не услышит — погружена в свои фантазии.

— Кого встретил?

— Твоего мужа и его пидрилу с пришитыми сиськами. Муж просил тебя отодрать.

— Чудно! – точно, не слышит. — Я ездила навестить маму, давно не виделись, а потом решила остаться дома, подготовиться к романтическому ужину.

Маму она сдала в психушку пять лет назад, с тех пор не посещала, а на открытие выставки после утреннего скандала её не взял лорд Перси.

Мы ужинали на террасе, Рэйчел разговаривала сама с собой, я размышлял о бабочках в колесе Сансары, отвечал, что придётся. Сценарий был известен: Рэйчел будет постепенно нагнетать романтический градус – самостоятельно заведётся – уволочёт меня в спальню – изнасилует – отпустит домой. В ней была только одна загадка: у меня не укладывалось в голове, как эта инфантильная психопатка исхитрилась подписать с ушлым геем Перси роскошный брачный контракт. Было впечатление, что этот контракт она перевязала его мошонкой. Попробуй он её бросить – лишится миллиардов.

— Я решила уйти от лорда Персиваля, — в её глазах вдруг появилась осмысленность.

— Что?

— Развестись с Перси.

— Не спеши, дорогая, — неожиданное отступление от привычного сценария меня крайне удивило.

— Так больше продолжаться не может. Он издевается надо мной, повсюду таскаясь со своим Феличе.

— Поверь, Рэйчел, на публике они ведут себя очень пристойно.

— Но все всё знают. Мне стыдно появляться в обществе.

— Не переживай, милая. В нашем обществе вообще стыдно появляться.

— Тебе легко говорить, Джек, у тебя есть я. Любящая и верная.

— И я каждый день благодарю Вселенную за нашу встречу, — необходимо было срочно вернуть Рейчел в романтическое русло.

— О, Джек…

— Да, дорогая, ты вдохновляешь меня, всё лучшее, из созданного мной – плод нашей близости, — пришлось скормить её любимое лакомство.

— Правда?

— Без тебя я был бы просто ремесленником, — после этого она просто обязана была утащить меня в постель.

Переживая плановое изнасилование, размышлял о природе моих чувств и последовавших за ними действий. Вдруг понял, что непроизвольно испугался за привычный образ жизни и всеми силами мешал Рэйчел его разрушить. Оказывается, в моей картине мира она в качестве жены Перси была необходимым пазлом, скрепляющим этот мир в соответствующем месте. Странно. Я всеми фибрами души презирал каждый квадратный миллиметр этого мира и себя в нём. Что же я пытался сохранить?

 

ххх

 

Возвращаясь мыслями к убийству Франчески, я постепенно пришёл к выводу, что виновен в преступлении. Непосредственно. Кто ещё мог повторить рисунок бритвой по телу с такой филигранной точностью. Произошло ли это в момент временного помешательства, или Торквинио чем-то меня одурманил – невелика разница. Это вышло из глубин подсознания, значит, оно там существовало и продолжает существовать. Во мне поселилась тьма. Примирение с этой мыслью происходило волнообразно, нет, штормообразно, слишком велика была амплитуда: паника сменялась апатией, истерика – творческим непокоем. Шторм улёгся ровно в тот момент, когда следствие по убийству закончилось. На основании улик и чистосердечного признания перед судом предстал Роберто. Он утверждал, что идею расправы над женой ему подсказала моя «Мадонна в бикини». Наверное, пытался спрятаться от тюрьмы в психиатрической лечебнице. Свою причастность к уничтожению картины Роберто отрицал, но суд ему не поверил.

Не могу сказать, что я испытал облегчение. Скорее, почувствовал глубокое разочарование. Не каждый день признаёшься себе в убийстве, примиряешься со страшным фактом, начинаешь с этим жить, а потом вдруг выясняется, что это не ты.

 

Единственная идея, которую я не стал воплощать по собственной воле – перформанс «Помилование». За основу собирался взять один эпизод из жизни великолепного русского писателя Достоевского. Герой смиряется с неминуемой казнью, получает помилование, и… Мне хватило фантазии, но не хватило пространства для искренности. Критики и, соответственно, публика не приняли бы такое, а оправдываться перед инвесторами – заведомая кабала и урезание гонораров.

Прикасаться к такому материалу в контексте арт-рынка я счёл невозможным. Испугался? Да. Стыдно? Нет. Эта неудача впервые в жизни спровоцировала во мне самоуважение. Даже не сразу распознал, что за чувство обгладывает мои кости.

 

ххх

 

Придумывать Барабан Сансары было одновременно и сложно и просто. Создать узнаваемую публикой конструкцию – не проблема, загрузить в неё пёстрых бабочек по три фунта – пустяки, я уже нашёл ферму, где их можно купить оптом. Но как выразить идею предсказуемой бессмысленности нашего перерождения и вообще существования? Безвыигрышной лотереи. Заведомо проигрышной лотереи. Дополнил перформанс элементами казино: барабан Сансары-лотереи одновременно обрёл черты рулетки. У публики возникнет необходимость делать ставки. Это гарантирует азарт, то есть, внимание к моей работе. А что человек может поставить на эту рулетку, кроме одолженной неизвестно у кого жизни? Больше ему ставить нечего. Если шарик будет сделан в форме эллипса, высоколобые интеллектуалы с большой вероятностью угадают в нём яйцо — символ жизни.

Технически выстроилась довольно креативная и элегантная последовательность: публика получает по золотому яйцу, каждый по очереди подходит к рулетке, бесстрастный крупье раскручивает колесо, игрок бросает на него своё яйцо и ждёт, пока оно замрёт в одной из ячеек. Колесо останавливается, под яйцом открывается заслонка, яйцо проваливается, а из открывшейся ячейки вылетает бабочка.

Удастся ли кому-нибудь проследить мою мысль о гарантированной невозможности перемен? Кто знает. Была уверенность, что появится ещё с десяток трактовок, о которых я даже не задумывался. Но это нормально. Многие мои коллеги вообще не вкладывают в свои творения никаких идей. Журналисты и критики делают это за них. В этом и состоит смысл медиа.

 

ххх

 

В мой ночной кошмар явилась очередная Богородица. «Мадонна за барбекю». На  картине она жарила маринованные в майонезе ангельские крылышки:

— Мне очень понравилась твоя история с бабочками, Джек.

— Спасибо. Ты пришла издеваться?

— Нет, напомнить, что убийца Франчески найден, а тебя никто не подозревает в уничтожении картин. Теперь ты можешь меня освободить.

— Знаешь, что предсказала мне Мэри?

— Знаю, Джек, но что это меняет? Тебя никто не вынуждал изображать меня на сомнительной картине.

— Мадонна требует жертвы? Не могу в это поверить.

— Действуй, Джек, или я лишу тебя сна.

— Умрёт невинная женщина, — напомнил я.

— Смерть растворена в твоих красках, Джек, она живёт в твоих замыслах, она источник твоего вдохновения.

— Неправда.

— Ты уникальный художник. Создавая – убиваешь, уничтожая – творишь.

— Расскажи об этом прессе.

— Я буду рассказывать об этом тебе. Каждую ночь. Пока ты сам это не остановишь.

 

ххх

 

Картина «Мадонна за барбекю» сменила несколько владельцев, и на тот момент находилась в гостиной голландского инженера из Амстердама. Он занимался ветряными мельницами-электростанциями, жил в моём любимом районе Джордан в уютном доме окнами на канал Марникскааде.

Найти подельника в столице Нидерландов оказалось непросто, было впечатление, что там просто перевелись преступники. Выручил Хэмиш Самсуорт. По его просьбе английские бандиты почти неделю искали в Голландии коллегу. Нашли. Девушку – удивительной красоты мулатку Кристин с задорной попкой и длинными стройными ногами. Направляясь к месту первой встречи в кафе «Винкель», я долго любовался этой попкой, не предполагая, что иду за моей коллегой по преступлению. Невероятным образом ей удавалось не проваливаться шпильками высоких каблуков в щели между плитами перекошенных амстердамских мостовых. В иной ситуации не устоял бы перед её очарованием, но смешивать криминал с удовольствием не решился.

Гонорар Кристин потребовала весьма приличный, я не торговался. В Голландии дефицит преступников, а ей после дела ещё и предстояло надолго покинуть Амстердам – предполагался слишком тесный контакт с клиентом. Девушка собиралась соблазнить владельца картины, чтобы сделать слепки с ключей, составить план дома и выяснить распорядок дня. Кристин попросила пару дней на подготовку и удалилась, оставив меня наслаждать лучшим в Европе яблочным пирогом и музыкой Баха из соседней церкви.

Предстояло придумать новый способ расправы над картиной, чтобы ни один убийца не смог его повторить. Казалось, это воспрепятствует преступлению, предсказанному Мэри. Убивать, собственно, было некому и некого. Инженер Йенс Маас жил один, немолодая домработница появлялась у него два раза в неделю, но всё же стоило перестраховаться. Простая и гениальная идея пришла неожиданно. Решил порадовать сопровождавшую меня Перл — в цветочной лавке у Нурдер кёрк мне завернули букет тюльпанов в плотную бумагу. Рулон очень напоминал свёрнутый холст. Возникла интересная мысль: что если «Мадонну за барбекю» не резать, а просто украсть? Вырезать из рамы и унести с собой. Потом в спокойной обстановке можно было бы придумать, что с ней делать дальше.

Кристин отработала безупречно: точно в срок отдала мне ключи, код от сигнализации и план дома с указанием места расположения картины. Более того, она заявила, что клиент на целую неделю везёт её в Париж – времени у меня почти вечность.

 

Пушистый рыжий кот, стараясь оставаться незаметным, подкрадывался к стайке чаек через дебаркадер. Я наблюдал за охотой из панорамного окна гостиной в доме клиента-инженера. Хотелось пожелать коту удачи, но шансов у него было немного – слишком заметной была его рыжая шерсть на фоне пепельно-серой палубы. Картина показалась мне удивительно знакомой. Я прищурился – всегда пользуюсь этим приёмом, чтобы отсечь всё отвлекающее и увидеть главное. Контуры дебаркадера, рыжее пятно, крылья чаек. По композиции это напоминало реквизит с моей картины «Мадонна за барбекю». Сам дебаркадер по форме соответствовал мангалу, рыжий кот располагался на месте пламени, чайки – выполняли роль ангельских крыльев. Не хватало только Мадонны. Сама картина была аккуратно вырезана из рамы, свёрнута в рулон и помещена в тубус. Не поленился извлечь и развернуть, чтобы убедиться в поразительном композиционном сходстве барбекю с видом за окном.

Кот совершил стремительный рывок, но чайки этого ждали и разлетелись в разные стороны. Бедняга с разбегу плюхнулся в воду. Судя по мурашкам, пробежавшим по всему телу, я представил себе температуру воды в канале. Весенний день был солнечным и тёплым, но купаться было ещё рано. Котяра выбрался на палубу по тросам, державшим дебаркадер у причала. Тощий, дрожащий, он отчаянно тряс всем телом, пытаясь избавиться от ледяной воды.

Было интересно, кто и с какой целью показал мне этот перформанс? Подумал: может быть, имеет смысл утопить картину? Наполнить тубус чем-нибудь тяжёлым – и в канал? Могло ли это считаться уничтожением? Формально картина оставалась в целости и сохранности.

В кабинете инженера я нашёл коллекцию минералов: россыпи разноцветных камней переливались в прозрачном стеллаже. Для груза вполне подошли. Тубус глухо булькнул и скрылся под водой. Оставалось надеяться, что глубина в канале достаточная, чтобы его никогда не нашли. Высыхающий кот с подозрением наблюдал за моими действиями с противоположного конца дебаркадера.

 

Перл ждала меня на мосту через Сингель, у вагончика, где торговали харингом. Она уже купила для меня три порции. Заранее вымолил, сама Перл не выносила даже запаха селёдки. Уличный музыкант, неподалёку лупивший барабанными палочками по сковородкам, вёдрам и тазикам, окончательно испортил ей настроение.

Существует множество поводов посетить Амстердам. Одни приезжают безнаказанно покурить травки, других влекут огни квартала Красных фонарей, история, искусство, тюльпаны. Для меня Амстердам – это харинг, его вкус сводит меня с ума…

— Нажрался своей селёдки? – спросила Перл, когда я закончил трапезу.

— Спасибо, милая, что потакаешь моим слабостям.

… и умиротворение – даже Перл в этом городе не устроила ни одной истерики. Неторопливые вибрации Амстердама ненадолго купируют её чувства ко мне. У нас даже  получается подолгу гулять, взявшись за руки. Возможно, город заполняет пропасть между нами вакуумом, и ненависти Перл просто не за что зацепиться, чтобы добраться до меня. Если предположить, что ненависть подобна электричеству – для передачи необходимы кабели, различные приспособления или проводящая её среда, то вакуум – идеальное пространство для наших отношений, ничего ни до кого не долетает.

До самолёта в Лондон оставалась пара часов. Мы вернулись в Джордан. Там тихо и нет туристов.

— Джек, у тебя есть мечта? – неожиданно спросила Перл, когда мы остановились на мостике через Марникскааде.

Не дотерпела. Или мы просто исчерпали лимит общения наедине. Дома постоянно кто-то приходит в гости, можно уйти по делам или уединиться в мастерской, а здесь я пару раз отлучился на час. Всё остальное время мы не расставались. Продержались целых три дня.

— Нет, — ответил я, можно было не оттягивать зарождавшийся скандал. Быстрее начнётся – быстрее утихнет.

— Так не бывает, человек не может жить без мечты.

— Я и не живу, Перл. Видишь рыжего кота на дебаркадере? Пару часов назад он свалился в воду. Я видел. Вылез мокрый, замёрзший, несчастный. Отряхнулся, высох на солнышке — снова пушистый и счастливый.

— И что?

— Меня столько раз бросали в холодную воду…

— Не прибедняйся, — перебила Перл, — Ты каждый раз мгновенно высыхаешь, а все вокруг становятся несчастными и замерзают.

— Милая, ты не совсем правильно  поняла. Я не долетаю до воды, чтобы начать выбираться и приходить в себя. Для меня существует только бесконечный полёт вниз.

— Хочешь сказать, я отравляю тебе жизнь?

— Нет. Я тебе отравляю.

— Почему ты не спросишь, о чём мечтаю я, Джек? Тебе неинтересно?

— Неинтересно.

— Кто бы сомневался.

— Так о чём ты мечтаешь, Перл? Сплясать на моей могиле? Разочарую – по завещанию мой пепел развеют с моста Ватерлоо.

— Я мечтаю вернуться на двадцать два года назад и пройти мимо твоей выставки. Чтобы никогда не узнать о твоём существовании.

Люблю Амстердам. Вот и скандала у Перл снова не получилось. Даже соврала, чтобы не заводиться. Я-то знал, что у неё всего две мечты, сама однажды спьяну призналась. Моя жена мечтает, чтобы я разорился и стал зависим от её несметных капиталов. Но это не самая заветная. Главная мечта её жизни – найти повод меня шантажировать.

 

ххх

 

Ускользать от разговоров о хореографических фантазиях мецената мне удавалось почти две недели. В конце концов, он по телефону предупредил, что в полдень явится ко мне домой и разговор пойдёт именно о балете. Пришлось подчиниться.

— Хрень несусветная получается, — лорд Перси был мрачнее лондонского предгрозового неба.

— Мы созданы для превращения хрени в элитарное искусство, в чём, собственно, проблема? — попытался обнадёжить я мецената.

— Катастрофа!

— Всего-то. Сейчас всё придумаем.

— Хореографша утверждает, что объединить на одной сцене хотя бы две танцевальные партии из разных балетов категорически невозможно.

— Найдём другого хореографа, более сговорчивого.

— Нет, она в чём-то права. Дело не в смелости идеи, прежде всего это два разных музыкальных произведения. Звучать одновременно они не могут – каша получится, — впервые в жизни я слышал от лорда что-то разумное в разговоре об искусстве.

Господи, неужели кто-то умудрился достучаться до мозга лорда Перси! Мне захотелось познакомиться с этой хореографшей.

— И что мне делать? – поинтересовался он. – Феличе уже окрылён, а я…

— Могу поговорить с Феличе, меня он поймёт.

— Нет, Джек, мы никогда не отступаем.

— И много ли у нас вариантов решения проблемы?

— Ноль. Сплошной тупик. Без соответствующей музыки никто не поймёт, что за супергерой у нас на сцене. А микс Чайковского с Хачатуряном ни один ди-джей не смешает. Даже самый дорогой, мы пробовали, — было очевидно, что Перси успел поставить на уши весь Лондон.

Решение валялось на поверхности. Более того, его придумали ещё древние греки. Но современное искусство настолько одичало и обнаглело, что не предполагает взглядов в прошлое. Все считают себя гениями на ровном месте.

Для пущего эффекта я решил помучить мецената. Изобразил мыслительный процесс, погружение в глубины подсознания.

— Ну же, Джек, только ты можешь меня спасти, — хныкал Перси.

— Кажется, нашёл, — не открывая глаз, торжественно произнёс я.

— Давай!

— Помните миф об аргонавтах?

— Помню, Джек.

— Толпа героев вокруг Ясона

— И?

— Мы сделаем что-то  вроде дивертисмента. Все супергерои исполнят свои сольные партии под оригинальную музыку, а для массовых сцен вокруг Феличе в начале и конце актов мы подберём нейтральную классическую музыку, и пусть хореограф их поставит.

— Гениально, Джек! Только скажи, сможем ли мы посадить на Арго Зигфрида, Базиля, Спартака и Одетту с Джульеттой? Что они будут там делать?

— Зачем на Арго? У нас по сути «Одиннадцать друзей Оушна», а по структуре вообще балет «Дон Кихот». Роуд-муви, в нашем случае роуд-балет. Сюжет может быть любым, главное, чтобы персонажи в него вписывались. Насколько я помню, вы говорили о половом акте между Зигфридом и Щелкунчиком.

— Это была шутка, Джек. Твоя идея дивертисмента гениальна, осталось придумать историю и написать либретто. Что может объединять всех этих персонажей? – Перси суетливо потирал ладонями, ожидая моего следующего озарения.

— Пока, кроме похорон директора театра, ничего на ум не приходит.

— А что-нибудь посветлее? – попросил меценат.

— Пока идей нет, но я придумаю.

— Не сомневаюсь, мой дорогой! Всё, мне пора в парламент, — лорд отечески обнял меня и убежал по важным государственным делам.

Я впервые задумался, что Перси не только придумывает высокохудожественную дичь и «долбится под хвост» с ледибоем. Мой лорд ещё и влияет на политические и экономические решения в британском парламенте. И он там не один такой. Вот, где настоящий перформанс. Боже, храни королеву.

 

У нас с лордом Перси был всего один момент недопонимания. Однажды он попросил эпатажа на тему выхода Англии из Евросоюза — я придумал «Брексинг» — глагол от слова «брексит». Впервые в жизни получил деньги за несозданный перформанс. Но не за сценарий, декорации или вообще какую-то работу, он заплатил, чтобы я навсегда забыл о нём. Мы даже подписали отдельный договор на авторские права, исключавший моё приближение к теме на пушечный выстрел. Идея показалась мне вполне невинной, а меценат впал в истерику.

Я придумал чаепитие: за столом мило беседуют персонажи, внешне напоминающие руководителей стран Евросоюза, для убедительности они одеты в национальные костюмы, Англию представляет актёр, внешне похожий на Бенни Хилла. Он вскакивает, обкладывает матом коллегу, похожего на президента Франции, пинает его соседа, напоминающего Берлускони, обзывает фашистской сукой условную Ангелу Меркель, после чего возвращается к столу и невозмутимо продолжает пить чай. И эта сценка разыгрывается бесконечно.

Я так и не понял, что именно не понравилось в этой примитивной иллюстрации «брексита» лорду Персивалю. А он отказался объяснять.

 

ххх

 

Постоянно раскручивая в воображении рулетку Сансары, я всё больше сомневался в техническом воплощении идеи. Внимание развращённой азартными играми публики будет приковано к шарику. Мне же необходимо, чтобы участники аттракциона увидели всю картину. Если проводить аналогию с работой иллюзиониста, — его задача максимально сконцентрировать внимание зрителей в одной точке, чтобы можно было обманывать со всех сторон. Мне же предстояло сделать антифокус – отвлечь от шарика и заставить увидеть целое. Но кто будет задумываться о череде бессмысленных перерождений, когда перед носом крутится колесо рулетки?

 

— Привет от Русланы, Джеки-бой, — Феличе в свойственной ему манере заявился в мастерскую без предупреждения.

— Врёшь, она обо мне ещё тем утром забыла.

— Не поверишь, но помнит. Ты ей понравился. Мы вчера виделись на дне рождения у одного украинского бандита, весь вечер говорили о тебе.

— И что она обо мне сказала?

— Ты у нас, оказывается, нежный, искренний и несчастный. Не знал бы, Джек, что ты за циничный говнюк,  расплакался бы. Что ты с ней вытворял?

— Ничего сверхъестественного, если ты имеешь в виду извращения.

— У тебя все извращения в творчество ушли, думаю, в сексе ты зауряден. Можешь попробовать доказать мне обратное, — хитро подмигнул Феличе.

— Кстати, о творчестве, давно хочу тебя спросить, что ты думаешь о балете нашего Перси? У тебя главная партия.

— Стрём получится, но будет прикольно, — спрогнозировал Феличе.

— Провала не боишься?

— Джеки-бой, на мою жопу на сцене Колизея весь долбанный Лондон сбежится смотреть. Что бы она там ни вытворяла. Но работать я настроен серьёзно. В роль войду, выложусь на репетициях.

— Ты не шутишь?

— Абсолютно. Один раз живём. Всё надо попробовать. Зато потом будет, что внукам рассказать.

— Кому!? – удивить меня было невозможно, но Феличе это удалось.

— Внукам, — он нахмурился, показалось, собрался обидеться.

— Интересно… — мне надо было заполнить паузу, чтобы переварить новость.

— Что тебя смущает, Джек? Думаешь, это навсегда? – он несколько раз подбросил ладонями бюст. – Думаешь, это я?

— Ничего не думаю, Феличе, поверь, но информация неожиданная, — я непроизвольно отступил на несколько шагов.

— Понятно. Ты дальше сисек ни черта не видишь. Все вы, мужики, такие. Ну, пять лет я ещё потрясу ими и побегаю на шпильках, ну, семь или восемь. Всему есть предел.

— А  потом?

— Денег я уже заработал, наиграюсь, пока молодой, отрежу сиськи, куплю поместье на берегу Дуная, женюсь. У меня и невеста на примете есть. В Белграде живёт.

— Надеюсь, до твоего исчезновения успею написать следующую Мадонну, ты готов позировать, Феличе?

— Мадонна с болтом? – заржал ледибой.

— Зачем так грубо. Мадонна…

— С сюрпризом.

— Так поэтичнее.

— Холст побольше выбери, сюрприз у меня будь здоров, — Феличе начал расстегивать гульфик.

— Позже покажешь, оставь место для фантазии художника.

— Ты всё обещаешь, — он перестал дурачиться, извлёк из кармана бутылку виски и вопросительно посмотрел на меня.

 

Сославшись на неотложные дела, я от него избавился. Напиться хотелось в одиночестве. Впервые за несколько десятилетий я испытал зависть. Зависть к живому счастливому человеку. Я всегда очень хорошо относился  к Феличе. Но этот сучий эротический аттракцион, этот гламурный фрик, в отличие от меня, был счастлив, представлял эволюцию своего счастья, видел образ своего счастливого будущего. А я вот так просто не смогу отрезать себе сиськи. Отрезать нечего.

Но зависть быстро прошла, уступив место благодарности. Сам того не желая, Феличе подсказал мне пространственное решение рулетки Сансары. Оказывается, я был настолько  сосредоточен на его сиськах, что не обращал внимания на удивительного интересного человека. Необходимо было сделать несколько шагов назад, чтобы увидеть его во всей глубине и очаровании. Шаги! Если участник перформанса будет включаться в игру постепенно, приближаясь шаг за шагом – у меня всё получится. Я ошибался не с техникой,  а со сценарием. Действие не может ограничиваться рулеткой, оно развивается во времени и пространстве.

 

Балет и перформанс с рулеткой Сансары сами собой переплелись в моей фантазии. Танцовщики, если отбросить все тяготы профессии и закулисную грязь, подобно душам, бесконечно перерождаются, исполняя на сцене балетные партии. Вполне себе колесо Сансары. Принц Зигфрид – Базиль – кавалер де Грие – Фавн – Спартак – Нарцисс – Базиль – Щулкунчик – снова принц Зигфрид – опять Фавн – ещё раз Спартак…У востребованных исполнителей темп вращения и износ колеса увеличивается за счёт современной хореографии.

С рулеткой у балета тоже слишком много общего. И не только фуэте. Ста процентов таланта мало, необходимо двести процентов везения и триста чуда. Иногда звёзды должны выстроиться совершенно немыслимым образом, чтобы талантливые юноша или девушка заблистали на главных сценах мира.

В «Казино Сансары» приходят танцовщики, ставят на рулетку свои души – выигрывают роли. Танцуют классический репертуар, радуют публику. Занавес.

Редкая удача: выполняя задачу, поставленную лордом Перси, я и в классику не нагадил, и вполне приличный концепт придумал. Феличе в этом кармическом казино я отвёл роль крупье – он всё-таки был танцовщиком-любителем.

Подобную историю в своё время придумали для идальго из Ла Манчи в балете на музыку Минкуса. Дон Кихот – исполнитель в возрасте – весь вечер вразвалочку бродит по сцене, а фуэте крутят Китри с Базилем.

Всё было замечательно, только я сам у себя украл идею перформанса.

 

ххх

 

В теме электронного письма от Мэри было написано «Ты обещал», а вместо текста ссылка. Открыв её, увидел статью на сайте парижских криминальных новостей. Вчера в Сене был обнаружен труп гражданки Нидерландов Кристин Майо, завёрнутый в ковёр. Всплывающее на экране компьютера окно с рекламой  круассанов кряхтело песней «Non, rien de rien» в исполнении Этит Пиаф, ужасно раздражало, но мне так и не удалось его закрыть. По данным судмедэкспертов она была задушена ещё до погружения в воду. В ходе следственных действий полиция выяснила, что Кристин Майо со своим спутником — голландским инженером Йенсом Маасом останавливалась в отеле «Паради». Из отеля пара не выписывалась. Ковёр, в котором обнаружили девушку, прежде находился в гостиной их номера. Местонахождение Йенса Мааса на данный момент установить не удалось.

На фотографии с водительского удостоверения, сопровождавшей заметку, Кристин выглядела серьёзной и скучной.

Где логика этого убийства? Картина не уничтожена. Просто вырезана из рамы и спрятана. Где спрятана – значения не имеет. При необходимости я могу нырнуть в Марникскааде и выловить герметично закрытый тубус. Убийца подошёл к деталям преступления слишком избирательно и не совсем корректно – да,  ковёр мог ассоциироваться со свёрнутым в рулон холстом и, да, я погрузил картину в воду. Но картина цела и невредима, а Кристин уже никто не вернёт.

Поймал себя на мысли, что оправдываюсь перед Мэри. Чертова ведьма. Невероятным образом ей всякий раз удавалось зацепить меня. И я не просто испытывал давно уснувшие эмоции, а… Страдал?.. Мэри разрушала меня. В незыблемой броне безразличия возникало слишком много брешей. Я вдруг стал сочувствовать Перл, переживать смерти малознакомых женщин, завидовать простым радостям Феличе.

 

ххх

 

Адвокаты Роберто так и не смогли убедить Фемиду в его психическом нездоровье – сел на пятнадцать лет в «Ребиббию». Ирония судьбы или случайность, но потомка римских императоров посадили по месту жительства легендарных предков. Учитывая его физическую форму, срок мог оказаться и не пожизненным. Если выпустят за примерное поведение пораньше – он ещё пару раз жениться успеет. Я ждал окончания суда – хотел встретиться с ним, выяснить, что же конкретно «наговорила» ему моя «Мадонна в бикини». Устроить свидание оказалось не так просто, в конце концов, пришлось обратиться к юристам лорда Перси, те связались с итальянскими коллегами и, спустя месяц, я снял трубку переговорного устройства. По другую сторону пуленепробиваемого стекла сидел осунувшийся и абсолютно потерянный Роберто. Он напоминал свежевылупившегося птенца пингвина. Моё появление мгновенно мобилизовало его. В глазах появился нездоровый огонь. Удивило, почему его признали вменяемым.

— Мы с вами виделись в тот день, Джек. Виделись! Уже всё произошло, я хотел рассказать, но не решился. Сам ещё не понял. Казалось, всё это сон. Кошмарный сон.

— Вы были так приветливы и спокойны.

— Говорю же, ничего не осознавал. Не верил, что это сделал я. Будто детектив посмотрел и вышел из кинотеатра, — голос Роберто звучал странно: слова и эмоции бегали наперегонки, то и дело обгоняя друг друга.

— Вы утверждали, что Мадонна говорила с вами.

— Она любила меня. И ненавидела мою жену. Она заставила… заставила!

— Я знаю, Роберто.

— Знаете?!

— Да, не могу понять только одного: кто показал вам… — сложно было сформулировать вопрос о ранах, нанесённых бритвой.

— Что показал?

— Ваши движения, Роберто, были будто продиктованы.

— Это она! Это она! Каждую ночь она показывала мне, где резать. Каждую ночь! Я и сейчас могу их повторить, — он закрыл глаза.

— Хотите сказать…

— Бритвой по шее… между глаз… поперёк груди, надрезы на руках… ногах… Глаза! Она удивлённо смотрела на меня, пришлось вырезать глаза. Не мог выносить этот взгляд…

 

Роберто сполз со стула и принялся кататься по полу, забавно извиваясь всем телом, будто его щекотал кто-то невидимый. Он истерично хохотал и упирался, когда охрана пыталась увести его обратно в камеру. Мне объяснили, что визит окончен, забрали пропуск,  вернули документы. Помню смутно, будто всё это было не со мной. Пришёл в себя на площади Испании.

Мои отношения с Римом сложились довольно странно. Или очаровательно. Если нет конкретного дела или определённой цели, всегда оказываюсь на площади Испании. Куда бы ни направлялся. Не могу сказать, что меня в ней что-то восхищает или привлекает. Ноги сами приводят.

В тот раз жара и шумный латиноамериканский ансамбль, исполнявший «Ла Бамбу» быстро выгнали меня с площади в переулок. Зашёл в первое попавшееся кафе. На моё счастье дверь украшала табличка «Aperto» — сиеста только что закончилась. Терпеть не могу сиесту в южной Европе. Она объяснима летом – бывает действительно жарко. Но почему нарушается мой распорядок дня зимой? Кроме того, кондиционеры уже давно изобретены и усовершенствованы. При этом все смеются над нашими невинными английскими традициями. Не знаю ни одного испанца или итальянца, которого в любое время дня не накормили бы в Лондоне.

 

— Сеньор – писатель? – с порога поинтересовался приветливый официант.

— Хуже, — я рухнул на стул возле столика у окна.

— У нас в «Греко» бывал… русский… Гоголе!

— Гоголь, — поправил я.

— Да, Гоголь! Писал здесь своё великое произведение… — он растерялся, пытаясь вспомнить название. Наверное, новенький.

— «Мёртвые души». Это про меня. Кофе, будьте добры.

 

В Итоне мне пришлось писать реферат о зарождении британского профсоюзного движения. Совершенно случайно в тот момент я читал гоголевские «Мёртвые души». Параллели и сравнения выглядели настолько очевидными и пугающими, что удивительно было получить низший балл и настойчивое пожелание кафедры переписать работу.

Великолепный Гоголь создал формулу нашего мира довольно точно: иллюзия духа создаёт иллюзии реальности для получения иллюзий выгоды. Но мы, англичане, не всегда любим смотреться в зеркало прошлого. Не все отражения в нём нас устраивают.

 

— Бритвой по шее… между глаз… поперёк груди, — слова Роберто ворвались в сознание неожиданно, я расплескал кофе, не успев пригубить, пришлось заказать ещё чашку.

 

Именно так я время от времени представлял расправу над Перл и Рэйчел, пока они меня насиловали. Но могло ли это перенестись на картину? Невозможно. Ремесленничество без тени чувств, в которое давным-давно превратилось моё творчество, не предполагало вмешательства магии или высших сил. Продуманная и подлая мазня не могла вызывать эмоций. Что же произошло? «Мадонна за барбекю» утверждала, что зло замешано в моих красках. Но это был один из снов. Кошмарных, но снов. Почему эти сны вынуждали меня действовать – другой вопрос. Просто хотел высыпаться, чтобы чувствовать себя физически здоровым. Прекратить писать картины-издевательства над Богоматерью я не мог по контракту с лордом Перси. На психоаналитиков денег хватало, но они не помогали. Попробовать разобраться самому? Сложно было даже представить, с чего начать.

 

ххх

 

Идея балета «Казино «Сансара» привела лорда Перси в абсолютный восторг. Концепция не просто оправдывала появление на сцене Феличе и всех балетных супергероев одновременно. Балет при этом получился мобильным, относительно недорогим и удобным с точки зрения менеджмента. Ужас и боль любого проекта со звёздами – невозможность собрать их на одной сцене в одно и то же время, все слишком востребованы. А концепция «Казино «Сансара» позволяла безболезненно заменять любую партию и любого танцовщика. Кто сегодня свободен – тот и танцует, для экономии бюджета по нескольку разных номеров за вечер – только успевай менять костюмы.

— Это была задумка для перформанса в Барбикане, «Эффект бабочки», помните, я рассказывал. Идея принципиально иная, но визуально очень похожая. Что я теперь там покажу? Меня могут обвинить в самоплагиате, — посетовал я лорду.

— Джек, не пугай меня. Ты мыслишь узко. Скажем прессе, что у творца наступил период «колеса Сансары». Был у Пикассо «голубой период»? Был. Почему у тебя не может наступить «период колеса»? – успокоил меня Перси. – И с публикой будет проще – бараны из нашей целевой аудитории любят узнавать знакомое — льстит их самолюбию. Они принимают это за интеллект.

Меценат решил собрать семью – меня, наших жён и Феличе — за праздничным столом, чтобы торжественно объявить о начале проекта. Сколько раз мне приходилось участвовать в этих пиршествах взаимной ненависти – так и не понял, зачем они были нужны самому лорду Персивалю. В тот раз спросил напрямую. Он долго перебирал нефритовые четки, глядя в пустоту, потом пустился в объяснения:

— Видишь ли, Джек. Мы, англичане — обитатели формы. Привыкли существовать в контексте. Чтобы не чувствовать себя идиотами, не сговариваясь, считаем этот контекст великим. Непонятно, относительно чего, но великим, — будто для убедительности он включил на виниловой пластинке генделевскую «Мессию». – Но это не то, что думают о нас иностранцы: чай в пять часов, бифитеры у Букингемского дворца или пресловутый снобизм. Кстати, наш снобизм – просто маска, скрывающая гримасу ужаса перед самими собой. Это не форма, а мишура. Форма — некий общий скелет в шкафу. Уже давно забыто, кому принадлежал это скелет, что стало с мясом и кожей, некогда его покрывавшими. Важно содержать его в порядке – хотя бы время от времени сдувать пыль. Представь, у тебя дома стоит урна с прахом неизвестного, но ты не выбрасываешь её, а здороваешься по утрам и желаешь спокойной ночи. Дико? Весьма. Но так было заведено в доме, в который ты переехал, предыдущие жильцы тоже так поступали, не зная, чей это прах. И у тебя это быстро вошло в привычку. Ты чувствуешь тревогу, если улёгся спать, не пожелав анонимному пеплу сладких снов. А отопление до утра уже выключено. Но ты вылезаешь из-под одеяла, суёшь дрожащие ноги в ледяные тапки: «Спокойной ночи, мистер прах», — лорд Перси поёжился, будто проделал весь этот ритуал.

— Не буду спорить, но и не соглашусь. Англичане бывают подвижны, креативны, а Лондон пока ещё – столица мира. Всё гениальное, пошлое, великое и омерзительное сначала происходит в Лондоне и только потом в Америке и Европе.

— Это мигранты или дети мигрантов. Если ты заметил, Джек, в мире шоу-бизнеса англичан полторы калеки. Ты просто исключение, подтверждающее правило. Я знаю о твоём детстве и дальнейшей судьбе до нашей встречи. Очень интересный персонаж – Джек Дэниэлс. Возненавидеть – сломаться – возродиться – сломаться — возненавидеть. Немногие способны проделать такой творческий путь. Кроме тебя, не знаю никого. Теперь понятно, откуда ты взял образ колеса Сансары. Не могу сказать, что завидую тебе, скорее, сочувствую. И с опасением жду следующего витка твоей эволюции.

— Не стоит волноваться, в моей пустыне уже давно не дуют ветры. Даже сквозняков не бывает, — успокоил я лорда. – Но мы отвлеклись, говорили о страхе перед призраком скелета неизвестного.

— Просто ещё не вернулись. Скелет слишком хитрый. Или мы, англичане, законченные идиоты. Так или иначе, эта молчаливая пляска вокруг неустановленного комплекта костей сформировала некий свод правил – ту самую форму, в которой мы вынуждены существовать. Тоже скелет, но внешний. Биологи называют его экзоскелетом.

— В мире современного искусства он вывернут наизнанку.

— Это симптомы протеста, Джек. У каждого они проявляются в меру фантазии или испорченности. Интуитивно чувствуя несвободу, человек пытается сопротивляться. Один втихаря мухлюет с налогами,  другой, закрывшись в спальне, подрисовывает рога на портрете королевы, третий трахается с ледибоем, — он звонко шлёпнул себя по заднице.

— Это ваша форма протеста?

— Будешь смеяться, Джек, но я не гей. По сути. По форме – безусловно. Но моя голубая задница далека от моей сути. Просто Феличе – это самая яркая специя из возможных в моей тоскливой утренней овсянке. Я выбрал её методом исключения, многое перепробовав. Не сомневаюсь, нет, уверен, что Феличе трахает меня из-за денег, но с его помощью я краду у формы немножко пространства, хотя бы в те мгновения, пока он рвёт мне анус.

Хотелось рассказать лорду об откровениях Феличе, но воздержался. Зачем? Я представил эту пару бабочками, порхающими внутри комплекта лат средневекового рыцаря, выставленных в Тауэре. Бабочки искали выход, даже видели свет сквозь решётку забрала, но вылететь им было не суждено.

— А семейные ужины, пусть такие гадкие и отвратительные, нужны для напоминания, что однажды в эту форму, в этот экзоскелет я вынужден буду вернуться. Все возвращаются, если не повезёт утонуть, попасть под машину или ещё как-нибудь неожиданно умереть. Думаешь, почему я подписал такой брачный контракт с Рэйчел? Чтобы она никуда от меня не делась. Рэйчел, лондонская квартира, загородный дом, слуги, проценты с капитала —  элементы формы. Моя жена ещё не понимает, что вся её жизнь – это ожидание, когда же я устану бунтовать и припаду к ногам скелета. Придёт время — непременно припаду. Иначе не бывает. Да, я быстро сойду с ума или просто сдохну от тоски, но это произойдёт внутри формы – в загородном доме, в постели с балдахином, окружённый бедными родственниками, дерущимися за наследство. Не приходи на мои похороны, Джек. Там будет скучно.

 

Семейный ужин в честь презентации балета «Казино «Сансара» получился скомканным. Едва лорд Перси успел торжественно объявить о начале репетиций, дворецкий доложил о визите инспектора Глоссбери из «Скотланд Ярда». Тому приспичило немедленно допросить меня по делу о смерти Кристин. Голландские сыщики обнаружили пустую раму в квартире инженера Мааса и попросили английских коллег задать мне несколько вопросов.

Инспектор – сурикат со взглядом ротвейлера – в гостиной загородного дома лорда чувствовал себя неуютно. Ещё больше его смущало, что допрос проходит не с глазу на глаз, а в присутствии четырёх посторонних. Но я заявил, что от семьи секретов не имею, и предоставил ему выбор: либо так, либо в присутствии моего адвоката.

Вопросы звучали предсказуемые и глупые. Был ли я знаком с владельцем картины? Он знал, что нет, это несложно проверить. Обсуждал ли кто-нибудь со мной картину в последнее время? С чего бы? Кто мне позировал? Тоже выясняется просто – полный Интернет видеороликов: порно актриса Моника Спайс поняла, что готовить перед видеокамерой выгоднее, чем трахаться, и взялась обучать публику рецептам приготовления блюд на барбекю.

Инспектор Глоссбери спрашивал о чём-то ещё, я отвечал. Но мысли были заняты совсем другим. Вспомнив порно актрису, я понял, что упустил важную деталь второго убийства: Моника и Кристин были поразительно внешне похожи. Примерно одного возраста и телосложения. Вдруг это визуальное сходство явилось триггером, запустившим в сознании инженера Масса программу уничтожения? Но почему именно в тот момент, когда я вырезал картину? Они общались уже три дня, когда я утопил тубус в Марникскааде. Стоит ли рассказывать об этом инспектору? Вдруг Моника тоже в опасности?

«Семья» внимательно следила за допросом. Перси изобретал способ заработать на очередной криминальной истории – в приступах калькуляции он всегда потирал большие пальцы рук об указательные и забавно шевелил плотно сжатыми губами. Феличе наверняка размышлял, стоит ли мне позировать, не будет ли это иметь опасных последствий. Интересно было наблюдать за дамами. Они звучали в унисон: желали мне смерти и боялись, что это может произойти. Это сочетание ненависти и паники в их взглядах было знакомо.

Ничего толком не выяснив, инспектор поблагодарил меня и удалился.

— У ворот усадьбы его ждут журналисты, — плотоядно улыбнулся лорд Перси, и мы вернулись к столу.

 

ххх

 

Голодная до сенсаций пресса быстро связала убийство Кристин с делом Роберто. Новости о расследовании появлялись в медиа пространстве ежеминутно. По одной версии Йенс Маас задушил девушку из эскорт-услуг, растворил в кислоте и покончил с собой. По другой – он тронулся рассудком, зарезал свою невесту и утопил её, завернув в ковёр. По третьей – диверсанты распылили в Париже отравляющий газ, оба погибли, их трупы обнаружены в Сене. Версий было много, к концу недели появился комедийный веб-сериал – в каждой серии обыгрывалась та или иная версия. Позже ко мне обратились с просьбой об использовании изображений картин в компьютерной игре «Смерть в музее» — один игрок режет картины, второй убивает женщин. Кто больше успеет – тот и выиграл.

Но астероид снова пролетел мимо Земли, не причинив никакого вреда.

 

ххх

 

— Поехали со мной в Белград? – после обеда мы с Феличе нежились в креслах сигарной комнаты под песни Чезарии Эворы.

— Не люблю восточную Европу, уволь.

— Ты хочешь, чтобы я тебе позировал?

— Хочу.

— Это плата, — начал торговаться Феличе.

— Зачем я тебе там нужен?

— Слава. Это главный праздник нашего рода. Клана, чтобы тебе было понятнее. Для сербов он важнее Рождества и Пасхи. Будут все родственники, друзья, соседи.

— И?

— Мне нужен известный друг, а то никто не поверит, что я буду танцевать в Колизее. Все думают, что я тут в Лондоне просто недорогая педовка. Стыдятся меня, — он злился и обижался, было странно, что Феличе так зависим от их мнения.

— Ты же содержишь не просто свою семью, а всю деревню. Неужели, это не аргумент?

— Мои деньги их не убеждают, Джек.

— Думаю, тебе логичнее появиться не с мужиком, а с бабой. Перевяжи бюст, чтобы не торчал, возьми блондинку посисястее. А я тебе только всё испорчу.

— Боишься, что нас сочтут парой?

— Мне плевать, кем нас сочтут, я о тебе забочусь, пусть родственники думают о тебе что-нибудь гетеросексуальное, — мне очень не хотелось лететь в Сербию, но чувствовалось, что Феличе не отстанет.

— Подумай, Джек, «Мадонна с болтом» может стать твоей лучшей картиной.

— С сюрпризом, — уточнил я.

— С тем или другим, но может и не стать, если не согласишься.

— Одно условие, Феличе: ты находишь в Белграде мастера, способного сделать конструкцию колеса Сансары по моим чертежам и выточить яйца нужного мне размера.

— Джек, замётано! У нас там сплошные гении. Хочешь, из твоих яиц Фаберже без наркоза сделают?

— Обойдусь. Важно, чтобы к твоему празднику успели. Я бы и тебя сопроводил, и без дела в Сербию не мотался, — вспомнил, что в Восточной Европе квалифицированная рабочая сила заметно дешевле аналогичной английской и решил убить двух зайцев.

 

ххх

 

Картина «Укрощение Мадонны» проснулась через неделю после убийства Кристин. В смысле очередная Дева Мария стала являться по ночам и требовать утилизации. Я написал её по памяти, будучи под впечатлением от спектакля «Укрощение строптивой» в «Глобусе». Не совсем понятно, чем была недовольна Мадонна, можно сказать, сама того не желая, мне позировала великолепная и гениальная актриса Саманта Спайро. Возможно, в глазах Мадонны на картине был перебор с дьявольским огоньком, но всё остальное выглядело вполне благопристойно. Ни скабрезностей, ни пошлости. Страшно вспомнить: бюст прикрыл тканью.

Она была последней в списке на уничтожение – до следующей выставки можно было расслабиться. Но что делать с этой? Уничтожить? Поставить под угрозу жизнь невинной женщины? Невозможно. Не высыпаться тоже. Снотворное от визитов Мадонны не спасало, под глазами легли глубокие тени, просыпался вымотанным, будто и не спал. Решил украсть картину, загрунтовать, а поверх изобразить что-нибудь пасторальное. Казалось, это не вызовет возмущения высших сил. Кроме того, владельцу картины – Марио, старенькому виноделу из Падуи, было уже за девяносто. Он и мухи не обидит, не то чтобы поднять руку на тридцатилетнюю жену – чемпионку Италии по спортивной гимнастике. Я познакомился с ними на аукционе. Очаровательная пара. Бьянка младше некоторых внуков мужа, но постоянно подозревает Марио в изменах, а тому кашлянуть в этой жизни осталось пару раз.

Я нашёл в Венето нового подельника – медвежатника Джанлуку, пообещал строптивой Мадонне начать разработку плана операции и попросил дать мне выспаться.

 

ххх

 

— Джек, я обнаружила странные совпадения, и они не дают мне покоя, даже не удалось заснуть, — Перл с утра пораньше нацепила одну из своих любимых масок – тревога пополам с заботой.

По своей отвратительной привычке она включила новостной канал, будто надеялась почерпнуть из телевизора что-то, кроме шлака, забивающего мозг. Мельтешащие музыкальные заставки всегда выводили меня из себя.

— Что случилось, милая?

— Я об убийствах и картинах.

— Да, неприятные совпадения. Не хочу, чтобы публика ассоциировала меня со смертью. С другой стороны – картины дорожают.

— Ты не понял, Джек, речь о тебе.

— Да, я их написал. Это известный факт.

— Ты был во Флоренции, когда… — она не договорила, будто старалась скрыть страшную тайну.

— Встречался с Алессандро. И с Роберто мы тогда тоже виделись. Это не секрет.

— А потом ты был в Амстердаме… Мы вместе там были, Джек.

— Девушку убили в Париже, — напомнил я.

— Картина исчезла из квартиры убийцы в Амстердаме. Я читала в Интернете.

— Но мы же с тобой не разлучались.

— Разлучались, Джек. Дважды, точно помню. Ты говорил, что у тебя встречи, где надо быть одному. Я ревновала, вот и запомнила.

— Господи, ты до сих пор способна на ревность? – попытался отшутиться я.

— Больше, чем ты думаешь.

— Перл, я даже не подозревал, что картину продали парню, который совершил убийство. Мне кажется, твои подозрения беспочвенны. И полиция давно всё выяснила.

— Ночью я проходила мимо твоей спальни. Ты говорил во сне, Джек.

Будто кипятком ошпарила. В океане моего безразличия по отношению к Перл и бездне её ненависти ко мне был островок, о котором я никогда не забывал. Ни при каких условиях нельзя было давать ей повод для шантажа. Она бы тут же превратила островок в континент. Страшно представить, на что она способна. Подозреваю, что мольбы о медленной мучительной смерти стали бы для меня весьма актуальны.

— И что такого я сказал во сне? – постарался произнести это с безразличием, но не очень-то получилось.

— Абракадабра в основном, Но иногда получалось довольно связно: «Если я уничтожу картину, она умрёт». Вчера я читала в новостях, что «Мадонну за барбекю» нашли утопленной у дома убийцы. Чистили канал – вот и нашли. Это совсем рядом с тем мостом, где ты показывал мне рыжего кота. С чего бы тебе было видеть, как он падал в воду?

— Перл, я просто проходил мимо, — мне стало совсем не по себе.

— Не знаю, Джек, столько совпадений. Флоренция, Амстердам…

 

ххх

 

— Чёртова ведьма, — я сел рядом с Мэри за столик у края террасы ресторана «Лебедь» и улыбнулся.

— Бездушный подонок, — обрадовалась она.

— Почему не предупредила, что ты в Лондоне?

— Чтобы ты не успел застегнуться на все пуговицы, Джек.

— Но я в «Лебедь» даже не собирался, мой коллега застрял в пробке – перенёс встречу на час. Вот, зашёл убить время.

Мне захотелось убить там целую вечность. Тёплый летний день, лёгкий ветерок доносит с парохода, ползущего по Темзе, обрывки песен «Битлз». Мэри со мной…

— Зачем ты рассказываешь об этом ведьме? – усмехнулась она.

— Действительно, зачем. Подозреваю, что у тебя снова были видения, Мэри?

— Нет. Просто, ты не поверишь, соскучилась по тебе.

— Что-то новенькое.

— Сама от себя не ожидала.

— В таком случае… у меня есть ключ от гримёрки в «Глобусе». Один актёр мне проспорил. В театре сегодня выходной, можем уединиться.

— Фу, Джек, — поморщилась Мэри.

— Почему, фу? Ты когда-нибудь трахалась в театре самого Шекспира?

— Предпочитаю смотреть там  спектакли. Представляю, скольких женщин ты в этой гримёрке…

— Ни одной. До сих пор не встречал достойных. Тебе пойдёт костюм Катарины, мне — Петруччо. Укротим строптивую?

— Так и знала, что этим кончится, — Мэри мгновенно выпала из шутливой беседы и будто переключила телевизионный канал с комедии на фильм ужасов.

— Не пугай меня, дорогая.

— «Укрощение строптивой»… «Глобус»… Дом Петруччо… Падуя… Саманта Спайро… «Укрощение Мадонны»… Бьянка… — она листала свои видения будто сбрасывала изображения с экрана планшета.

— Мэри, Бьянкой зовут сестру главной героини пьесы Шекспира.

— Так зовут жену владельца картины. И она похожа на Саманту Спайро. Будто они родные сёстры. Ты обещал, Джек, больше не трогать проданные картины.

— Осталась всего одна, я её украду и запишу. Загрунтую, а поверх…

— По твоей вине уже погибли две женщины. Ты обещал…

— Скажи мне, дорогая, сколько народу погибло на Ближнем Востоке, благодаря твоим прогнозам, за те несколько месяцев, что мы знакомы?

— Её кровь будет на твоих руках, Джек.

— Не переводи стрелки, Мэри. Меня тоже огорчает, что ты своим даром участвуешь в массовых убийствах. Массовых! Это не одна возможная смерть по непонятным мистическим причинам.

— Мы зашли в тупик, Джек?

— Кому же ещё рассказывать мне о добре и зле, Мэри Кристмас? Только тебе! Ты у нас святая! – незаметно для самого себя я перешёл на крик.

— Не уходи от бабочек на сахарном заводе – это верный нож у горла, полная луна отразится в реке, хочешь свободы – слушай Вагнера.

— Снова прячешься за предсказаниями?

— Это на прощанье, Джек. Надеюсь, больше никогда не увидимся.

 

Мэри уходила не спеша, словно ждала, что я её остановлю. И такой порыв возник – едва не бросился за ней, с трудом удержался.

Мэри постоянно выводила меня из равновесия. Мы переспали всего раз. Это было отвратительно. Но почему меня снова влекло к ней? Она всегда говорила мне только неприятное. Будто возила носом по собственному дерьму. Я оправдывался перед ней даже в её отсутствие. Но так хотелось быть с ней рядом. Роковая женщина. Чёртова ведьма. Манерой воздействия на меня Мэри напоминала Светлого. Мою вторую половину из детства – мальчика с доброй улыбкой. Он всегда пытался удержать Хамелеона от стремления поступить справедливо, ответить подлостью на подлость, хотя бы отреагировать на боль. Я столько раз мог избежать наказания, унижения, разочарования, но он всякий раз сталкивался с его непримиримым желанием не позволить мне защищаться. Будто специально он отводил мою руку, прикрывавшую лицо от удара, провоцировал поделиться интимными секретами, зная, что они будут выболтаны всей школе, умолял не ябедничать на подонков-одноклассников.

— Не мсти, не умножай зло. От этого в мире станет только хуже. Они не хотят тебя обидеть, просто защищаются от своих страхов, — оправдывал Светлый издевательства надо мной.

— Обидно – мне, больно – мне, — не соглашался Хамелеон. – Что это за мир, где мне постоянно должно быть больно?

— Больно всем, — грустно улыбался Светлый. – Но если один за другим мы перестанем отвечать на зло – оно исчезнет.

— Расскажи об этом остальным.

— У них есть свой Свет.

 

Но Свет не выживает в замкнутом пространстве. Отразившись в тёмных углах, бесчисленное количество раз ударившись о стены, он меркнет и растворяется во тьме. Закрытая школа для мальчиков – идеальное пространство для гибели Света. Наши аристократы издеваются друг над другом с детства, а достигнув полового созревания, начинают друг друга насиловать. Гомосексуальность, заложенная в каждом, рвётся наружу, обернувшись агрессией. В моём детстве к геям относились не настолько терпимо. Однополая любовь ещё не стала разновидностью нормы, считалась постыдной. Но когда тебя держат всем классом, рвут на тебе трусы и собираются изнасиловать, ты не думаешь ни о толерантности, ни о выборе сексуальной ориентации. Ты вгрызаешься зубами в держащие тебя руки, лягаешься и бьёшь на поражение, схватив первое, что подвернётся тебе под руку.

Паломничество моих одноклассников к школьному доктору с травмами разной степени тяжести вызвало резонанс. О попытке изнасилования стало известно директору школы, но скандал предпочли замять. Репутация психа в дальнейшем мне очень пригодилась – больше не трогали.

— Нам сложно будет дальше быть вместе, — сказал Светлый.

— Вот и убирайся, — в голосе Хамелеона не было ни тени сожаления.

— Прощай.

Светлый не ушёл, просто замолчал. Навсегда. Казалось, он растворился в живописи. Первое время чувствовалось, что он за мной наблюдает, потом прошло. Новый формат внутреннего мира стал более универсальным. Исчез конфликт. Светлый стал частью иной реальности, превратился для меня в территорию творчества. Прекратился внутренний диалог, и появилась возможность преображения.

 

ххх

 

Феличе начал волноваться ещё на таможенном контроле в Хитроу. Постоянно открывал пудреницу, смотрелся в зеркальце, выпячивал вперёд нижнюю челюсть — репетировал брутальность. Выглядело это забавно и трогательно. Без яркого макияжа и глубокого декольте с роскошным бюстом он выглядел вполне обычным молодым мужчиной. Слегка сладковатым на вид, но без перебора. Я даже заскучал по фейеричной лондонской диве, притаившейся где-то глубоко внутри. Она изредка выдавала себя, когда Феличе манерно закатывал глаза, но не более того.

 

— Прекрати дёргаться, мужик, — я старался сдерживать смех.

— Заткнись, Джек!

— Женщины так на тебя смотрят, я даже завидую.

— Иди в задницу.

 

В самолёте он репетировал встречу с родственниками. Причем репетировал за них. Что скажет дядя Мареш, что подумает о нём кузен Мирко? А тётя Зрнка? Она всегда говорила, что он плохо кончит. Произнести имя «Зрнка» мне удалось с пятнадцатого раза. Чтобы отвлечь Феличе от бессмысленной рефлексии, попросил научить меня фольклору и матерным ругательствам. Сербский показался грубоватым, но красочным, сочным, с интересной мелодикой. Он чем-то напоминал рагу – жуткое блюдо, которым в Лондоне угощал меня ледибой: смесь немецкого, русского и арабского. А пригоршни идущих подряд согласных звуков делали язык терпким и придавали вкус горечи.

 

— Можно я представлю тебя режиссёром, Джек?

— Хоть композитором, но почему именно режиссёром?

— Кустурица – самый знаменитый серб, во всём мире известен. У нас его уважают. А ты будешь великим английским режиссёром, который ставит мой балет в Колизее.

— Твой балет?

— Пусть это будет мой балет, Джек. Тебе жалко?

— А блондинки с сиськами великому английскому режиссёру полагаются?

— Они водятся восточнее, но что-нибудь найдём, — пообещал Феличе.

 

У выхода из зала прилёта в аэропорту имени Николы Теслы нас встречала шумная и пёстрая компания родственников:

 

— Господи, они все здесь… — простонал Феличе.

— Серьги сними…

— Чтоб меня… — он схватился на мочки ушей и серёжек там, естественно, не обнаружил. – Ну, ты и говнюк, Джек.

Моя шутка сбила с него нервозность, или это было актёрское преображение, но Феличе вдруг раскрепостился. Нервный мужчинка мгновенно превратился в открытого сербского парня.

 

— Сречко! – проревел седой бородатый мужик, схватил Феличе в охапку и уволок в толпу, где его принялись обнимать, целовать, тискать, хлопать по плечам, дёргать за нос и уши.

Казалось, от радости они готовы разорвать моего приятеля на части. Было странно, что он так волновался перед этой встречей. Не погибнуть бы от любви.

Кто-то в гуще клана запел озорную песню, остальные мгновенно подхватили, и охрана попросила их покинуть аэропорт.

— Папа, это известный английский режиссёр Джек Дэниэлс, — представил меня Феличе, когда мы оказались на улице.

— Милош. Рад знакомству, — он извлёк из кармана пиджака бутылку виски и протянул мне.

— Ты не понял, папа, его так зовут.

— Правильно он всё понял, — я взял бутылку тёзки и сделал большой глоток, показалось, это расположит ко мне главу рода.

— Наш человек! – констатировал папа Милош. – По машинам! – скомандовал он родственникам.

Мы с Феличе, его отцом и младшей сестрой Милицей – веснушчатой обаятельной девушкой — оказались в стареньком «Мерседесе», выпущенном ещё до моего рождения. Он выглядел самым приличным в автопарке клана. Остальные родственники рассредоточились по более скромным автомобилям, я узнал не все марки авто, наверное, это было что-то местного производства.

— Скажи, а что такое «сречко»? Почему они постоянно повторяют это слово, когда обращаются к тебе? – поинтересовался я у Феличе.

— Это его настоящее имя, — хихикнула Милица.

— По-сербски это означает «счастье» или «удача», — английский Милоша был кошмарен, но он так старался донести свои мысли, что всё было понятно.

— Назовёшь меня так в Лондоне – оторву яйца, — прошипел Феличе.

— Ты же понимаешь, что не удержусь?

— Иди в задницу, Джек.

 

Для Англии Сречко-Феличе перевёл своё имя на итальянский. Надеялся на удачу. Искал счастья, спасаясь от войны. Объяснимо. Нашёл ли? Кто знает.

 

В небольшую деревушку – пара десятков домов на берегу Дуная – мы приехали первыми,  древний Мерседес выиграл гран-при Сербии у остальных машин. Деревня выглядела милой и живописной. Милица обратила на неё моё внимание, когда мы начали спускаться к реке с вершины холма. Попытался запомнить название, но оказался перед выбором: что сломается первым – мой мозг или мой язык. Чтобы обойтись без повреждений, оставил эту затею. Издалека казалось: в домиках с черепичными крышами живут персонажи доброй славянской сказки. Из жителей в деревне оказалась только Златка – мать Феличе, красивая женщина лет пятидесяти с очень уставшим лицом. Она готовила праздничные угощения, а все остальные отправились встречать нас в аэропорту. Златка расцеловала сына, робко чмокнула меня в щёку и скомандовала мужу с дочерью помочь ей со столом. Мы с Феличе отправились бродить по деревне. Впечатление она производила странное: ухоженное, дышащее жизнью пространство, но абсолютно без людей.

— Как перед бомбардировкой, когда все сидят по подвалам, — задумчиво сказал Феличе.

— Здесь была война? – не верилось, что кукольную деревушку могли забрасывать бомбами.

— Уже почти все дома восстановили. Денег Перси даже на церковь хватило.

 

Удивительно устроен этот мир: лорд Персиваль голосовал в английском парламенте за НАТОвские бомбардировки, в результате была разрушена маленькая сербская деревня. А потом лорд платил Феличе, чтобы  тот драл его в задницу, и на эти деньги деревня была восстановлена. Интересно, если представить эту историю перформансом или инсталляцией, где сконцентрирует своё внимание восхищённая публика? Догадаться не так сложно.

 

— Это дом кузена Мирко, — Феличе открыл калитку и пригласил меня во двор.

— Здесь должна жить сербская Барби.

— Жила… Теперь только Мирко, — он сдвинул виноградную лозу, вьющуюся по решётке между окнами.

— Да… — мне сложно было сказать что-то определённое, за широкими листьями винограда стена дома будто оскалилась пастью, полной металлических клыков, это были осколки бомбы. – Почему их не убрали?

— Пробовали, но дом разваливается. Осколки его скрепляют. Решили оставить. Война всё равно постоянно возвращается, а людям надо где-то жить прямо сейчас.

 

Постепенно съезжались отставшие от нас родственники и соседи. Милица подводила их к нам с Феличе, тот знакомил. В новых сербских друзьях очаровывало неожиданное сочетание эмоций: благоговение перед иностранным гостем и желание увлечь его детскими шалостями. Смысл праздника «Слава», насколько я понял, состоял в том, чтобы накормить гостей, будто в последний раз, и всячески их порадовать. Для самих виновников торжества это было желанной каторгой, особенно для матери семейства Златки. Я порывался ей помочь, хотя бы разносить угощения, но она смущённо отказывалась.

После лондонских трапез у Феличе сербская кухня меня не удивила – будто встретился со старой нелюбимой подругой. Из незнакомых блюд подавали только круглый хлеб – калач и коливо – сладкую кашу. Это были ритуальные блюда – пришлось попробовать. Хлеб обычный, а каша – нечто неустановленное с мёдом.

Пили сливовицу – ароматный местный самогон, пели мои любимые хромающие музыкальным размером сербские песни. Я танцевал впервые лет за тридцать. Смеялись, плакали, снова смеялись. Меня удивило, насколько быстро люди могут переходить от радости к горю и обратно. В своей эмоциональной подвижности сербы были уникальны и заразительны – я смеялся и плакал вместе с ними.

Скандала ничто не предвещало. Феличе произносил тост в мою честь, говорил, естественно, о своих успехах, балетной премьере, творческих замыслах. Сербского я не понимал, просто слишком хорошо знал говорящего. Неожиданно кто-то из бесчисленных кузенов подошёл к нему, встал напротив, сказал нечто колкое и ткнул пальцем в его перевязанный бюст. Феличе замер, сокрушённо покачал головой, взял бутылку сливовицы и разбил её о голову обидчика. Окружающие включилась в драку мгновенно, будто мордобой был запланирован по сценарию и они ждали команды к началу. Я испугался, что Феличе будут избивать всей деревней, но этого не произошло. Женщины расселись по лавочкам. Мужчины, будто следуя жеребьёвке, разбились на пары, и драка превратилась во вполне спортивный турнир по кулачному бою. Без пары остался только крепкий лысый парень с лицом убийцы. Он нервно ходил из стороны в сторону и с надеждой посматривал не меня.

 

— Бежим, — Милица схватила меня за руку и увлекла в проход между домами.

— Может быть, стоит вызвать полицию?

— Зачем? – удивилась девушка. — Это традиция, не беспокойся.

— Милица, мне надо попасть в мастерскую, помоги, пожалуйста, вызвать такси, — я вспомнил, что утром самолёт в Лондон, а на заказанный барабан Сансары я даже не взглянул.

— Я тебя отвезу, давай адрес.

 

Мы долго ехали по безликим и скучным белградским пригородам. Мелица расспрашивала меня о лондонской жизни брата. Я рассказывал только хорошее, в основном об искусстве.

 

Желько – создатель барабана Сансары – существовал сразу в нескольких возрастах. Мальчишеский задор, детская улыбка,  похотливые взгляды на мою спутницу и морщины глубокого старика. Музыка Боба Марли в его мастерской звучала неожиданно, но вполне органично. Он безупречно собрал барабан, позволив себе только одно отступление от чертежа, исключительно с целью улучшения конструкции. Желько долго за это извинялся, взволнованно моргал большими голубыми глазами.

 

— Это я должен просить прощения за просчёт в чертежах, — мне показалось, что поток его извинений я смогу остановить только своими.

— Да, это потребовало огромных усилий и определённых затрат, — тут же включил алчность Желько.

— Разберите его, пожалуйста, и упакуйте, — моё желание заплатить премию тут же разбилось о его наглость.

 

Барабан диаметром почти в три метра умещался в небольшой кейс и весил килограммов десять, не больше. Колесо Сансары отныне можно было носить с собой, сдавать в багаж, собирать при первом удобном случае. Оно и без того постоянно вращалось вокруг меня, просто теперь появилась портативная версия, чтобы не напрягаться, если вдруг захотелось бессмысленно переродиться набегу.

 

— Хочешь, я покажу тебе культурное сердце  Белграда? – спросила Милица. – Это совсем рядом.

— Звучит пугающе, надеюсь, там не дерутся?

— Что ты, Джек, там репетируют деятели искусств со всей Европы, там бывала наша землячка, бабушка перформанса – Марина Абрамович, она теперь в Америке работает, — с гордостью сказала она, жаль, не успел предупредить, что перформансам предпочитаю драки.

— А как же «Слава»? – мне не хотелось окунаться в современное искусство ещё и в Сербии.

— Вернёмся к перемирию, ничего не пропустим, — пообещала девушка.

— Хорошо, Милица, поехали, — сербы имеют одно удивительное свойство: мгновение назад вы обнимались и радовались друг другу, и вдруг ты им должен и не можешь отказать.

— Уже приехали, — рассмеялась она и остановила машину у светящейся в сумерках застеклённой террасы. – Я же говорила, рядом — добро пожаловать!

 

В промышленной зоне Царева Чуприя театр KPGT оказался единственным островком света. Неярким, но очень уютным. KPGT – это аббревиатура или скороговорка для прикусывания языка и закипания мозга. Kazalište – Pozorište – Gledalište – Teatar. Так звучит слово «театр» на языках народов бывшей Югославии. Милица попыталась перевести это на английский, отчаялась и просто открыла предо мной дверь террасы.

Под потолком мы увидели девушек в костюмах бабочек: подвешенные  на лонжах, они порхали под музыку Штрауса. Костюмы бабочек, это было громко сказано: из одежды на них были только крылышки и стринги. Девушками шумно руководил болезненного вида юноша. Мрачный, тощий и нервный – этакий некормленый молодой Дракула. Он постоянно вскакивал и выкрикивал знакомые из уроков Феличе матерные ругательства. Внезапно на террасе появился обнаженный мускулистый афроамериканец, или афросерб, сложно было определить на глаз. Новый персонаж принялся стрелять по бабочкам красной краской из водяного пистолета. Окровавленные дамы застонали и сложили крылья. Подчинённые нервного юноши опустили их обездвиженные тела на пол. Создатель перформанса, используя все краски сербского мата, судя по интонациям, начал формулировать простую фразу Станиславского «не верю». Показалось, я очутился внутри моего барабана Сансары. Превратился в одну из бабочек. Что это было, совпадение или очередная серия бесконечного перформанса обо мне?

 

— Закрой глаза, — Милица взяла меня за руку.

Она открыла передо мной занавес в фойе. Именно занавес – пурпурный, тяжёлый, таинственный. Он обещал волшебство и заменял дверь. Мы вошли в театр.

Увиденное сложно было назвать эклектикой. Салун времён Дикого Запада, на стенах фрески – иллюстрации к пьесам Калидасы перемежаются с вполне современными граффити. В углу настоящая печка с огненной пастью и двумя грустными вьюшками-глазами. Лондонская телефонная будка,  плюющаяся мыльными пузырями, позже я выяснил, что внутри работал генератор этих пузырей. У барной стойки расположился ансамбль, исполнявший нечто восточное, но с участием двух волынок. У балетного станка разминались знакомые танцовщики из Лондонского Королевского балета – приехали репетировать антрепризный проект.

Милица познакомила меня с руководством. Главный режиссёр KPGT  – седовласый Марко – курил у печки и с нескрываемым удовольствием наблюдал за суетящимся в фойе его театра интернационалом. Марко напоминал самых смешных и ярких героев фильмов Кустурицы, что при идеально правильных чертах лица выглядело несколько неожиданно.

— Марко, покажи Джеку сахарный завод, — попросила Милица.

— Пошли, англичанин, — он пыхнул трубкой, дым плавно потёк вниз по его седым усам.

KPGT, подобно многим старым театрам Европы, раньше был борделем. В наши дни, как объяснил режиссёр, его переоборудовали в репетиционную базу. Очень удобно – самый центр Европы. Всем близко, и визы не нужны.

Марко долго вёл меня по мрачному извилистому коридору. Казалось, из него мы попадём в другое измерение. Но за очередным поворотом была уютная гостиная. Изящные кресла, кофейный столик с зеркальной крышкой, кружевные салфетки. За стеклянной стеной я увидел развалины.

— Это инсталляция? – поинтересовался я, понимая, что нахожусь в среде перформеров.

— Можно сказать и так, только руины абсолютно реальные. Это сахарный завод. Война… — грустно улыбнулся Марко.

Мы прошли на мёртвый завод через специальную дверь. Наблюдать последствия войны было неприятно, хотелось убежать и скорее обо всём забыть. В первые мгновения реальность разбилась на вспыхивающие картины апокалипсиса. Постепенно они слились в единое полотно с огненным фоном. Ощущать себя персонажем этой картины было физически больно. Сам того не осознавая, я начал сопротивляться. Попытался восстановить мир, хотя бы в фантазии. Марко мне в этом очень помог: рассказывал, что и где находилось до бомбардировок. Воображаемая реконструкция если не успокаивала, то хотя бы снимала нервную дрожь. Пока я не наткнулся на игрушечный барабан. Он лежал у обгоревшей стены в пустом цехе с проломленной крышей. Барабан не был повреждён. На нём лежали красные пластмассовые палочки. Я мгновенно увидел или придумал историю мальчишки – барабанщика и начал терять сознание. Заметив это, Марко потряс меня за плечо:

— Вот, тебя нахлобучило. Не парься, это я тут один перформанс недавно делал.

— А тебе не… — я не нашёл что сказать, хотелось спросить, стоит ли напоминать о войне, не больно ли, поможет ли это залечить раны.

— Что нам ещё остаётся, — услышал Марко мой вопрос. — Только перформанс. Понятно, что искусство никогда ничего не исправит, убитых не вернёт. Но жизнь вообще похожа на перформанс. И наша Сербия – один сплошной перформанс. Тупой и дикий. С другой стороны, а где иначе? Везде так.

Мы долго бродили по сахарному заводу, Марко показывал мне свои проекты разной степени завершенности. Все они, так или иначе, возвращали зрителя к войне. Ко всем её ужасам. Висящие над самым полом бомбы, будто готовые вот-вот взорваться. Надписи на серых бетонных стенах, выполненные следами от пуль – список жертв. Детские игрушки в воронке от взрыва. Ощущение страха и боли притупилось довольно быстро. Меня накрыло угнетающим чувством безысходности. Финальной безысходности. Марко монотонно рассказывал, попыхивая трубкой. Будто пел колыбельную убитому ребёнку. Я искал повод прекратить этот напев, по счастью, мы натолкнулись на ржавый пароходик. Прикинув расстояние от сахарного завода до Дуная, а это было довольно далеко, я спросил Марко:

— Пароход-то здесь откуда? Тоже перформанс?

— Я на нём иногда путешествую, когда совсем тоскливо становится, — объяснил Марко.

— То есть?

— Сажусь за штурвал, закрываю глаза…Море, волны, дельфины из воды выпрыгивают. Плыву долго-долго, пока из меня всю боль не выветрит. Посреди океана остров с пальмами. Там жена и дочки. Они живы…

Мы немного посидели в пароходике. Марко предложил мне покрутить штурвал. Я не смог ему отказать.

— Мне пора возвращаться – гостей проводить, — он взглянул на часы.

— Можно я здесь поброжу?

— Конечно, только за красные ленты не заходи – опасно, земля может обвалиться, а интересного за ними всё равно ничего нет.

Я ещё посидел в пароходике, потом побрёл в сторону фонаря в другом конце цеха.

 

— Один звук, и я перережу вам глотку, — нож, прижатый к моей шее, был холодным, лезвие с неприятным шорохом скользнуло по щетине.

— Добрый вечер, — я не испугался, решил, это дурачится кто-то из перформеров. – Если нужны деньги, придётся проехаться к банкомату.

— Вы должны пойти в полицию и всё рассказать, — потребовал преступник.

— В полицию? Наверняка вы меня с кем-то спутали.

— Вы Джек Дэниэлс.

— Да, если не хотите, можете не представляться. Уберите, пожалуйста, нож.

— Меня зовут Йенс Маас.

От неожиданности я потерял дар речи. На разрушенном сахарном заводе в Белграде я мог встретить кого угодно, но не убийцу Кристин. Пробраться из Парижа в Белград, когда твои фотографии висят на каждом столбе невозможно, это что-то из области фантастики. Мой разумный страх мгновенно уступил место любопытству.

— Но, простите, чтобы оказаться здесь… —  я не договорил, Йенс толкнул меня в угол на кучу обломков провалившейся крыши.

— Я забрался в трейлер с театральными декорациями, меня привезли сюда, Марко дал мне работу.

— Господи, весь мир театр. Нет. Весь мир – перформанс, — нервно рассмеялся я.

— Заткнитесь! – закричал Йенс и направил на меня нож. – Вы должны пойти в полицию и сказать, что я не виноват в убийстве девушки.

Испугаться у меня так и не получилось. Рассудив логически, я понял, что необходим преступнику в качестве свидетеля, и вреда мне он точно не причинит. А выяснить подробности преступления, связанного с моей Мадонной, возможно, получится.

— Подождите, но я же  не знаю фактов. Если верить следствию – вы убийца. Для начала можете рассказать мне свою версию. И объясните, пожалуйста, зачем вы вообще купили мою картину? Нормальный человек на такое не способен. Необходимо быть идиотом или извращенцем. Вернее, одновременно и тем, и другим.

— Мне знакомый продал её за один евро, я подумал — удачное вложение капитала, — Йенс с минуту молчал, пытаясь выровнять дыхание. Казалось, он мысленно проговаривает заранее подготовленную речь. — Это началось примерно через месяц после покупки картины. Она пришла во сне. Но это был очень реалистичный сон. Она…

— Изнасиловала вас, — подсказал я. – Они все так поступают.

— Да… Она говорила ужаснее вещи. Это было унизительно. Просто растоптала моё достоинство.

— Дайте, угадаю, Йенс, она сидела на вас верхом и оскорбляла, пока вы не начали её душить?

— Это её не останавливало. Она кричала… кричала… Даже мёртвая…

Я вспомнил, откуда мог взяться этот сценарий. Однажды Рэйчел закатила незапланированную истерику. Обычно после секса мне удавалось быстро улизнуть, но в тот раз она не слезла с меня, а стала требовать, чтобы я остался на ночь. Получив отказ, перешла к оскорблениям. Их можно было бы счесть справедливыми и выслушать, но мне на них было плевать. Чтобы не скучать, ожидая, пока она выдохнется, я представил, что душу Рэйчел, заворачиваю тело в ковёр и топлю в фонтане перед домом.

— Вам пришлось завернуть тело в ковёр и утопить в Марникскааде, — закончил я рассказ Йенса.

— Это повторялось каждую ночь. А по утрам в спальне пахло подгоревшим мясом от её барбекю.

— Но чем вам не угодила Кристин?

— Плохая девчонка. Очень плохая. Она будто всё знала и думала, что мне это нравится. Сидела на мне и ругалась. А потом… Это была уже не Кристин, — Йенс провалился в свой кошмар, его стало трясти.

— Йенс! Йенс! – было необходимо привести его в себя, в приступе помешательства он мог быть непредсказуем.

— Вы всё знаете! Идите в полицию, расскажите им всё! – он направил на меня нож и начал медленно приближаться.

 

Предсказание Мэри, не обещавшее смерти, лишало ситуацию даже намёка на опасность. Скорее пробуждала во мне нездоровый кураж: получится ли у Йенса меня убить? Хотелось сделать ставку, что не получится. Я вспомнил, что эту ситуацию она тоже предсказала, когда мы сидели в «Лебеде». «Не уходи от бабочек – это верный нож у горла». Бабочки порхали на террасе, нож появился, когда  я от них ушёл. Чёртова ведьма.

 

— Определитесь, Йенс, я иду в полицию, или вы меня зарежете? Это серьёзное противоречие.

— Вы всё знаете, — он вскинул руку с ножом, дернулся и осел на пол с потухшим взглядом.

Над ним стояла Милица с огнетушителем в руках. Оставалось надеяться, что она не убила Йенса ударом по голове.

— Ты снова спасла меня?

— Тебя ни на секунду нельзя оставить, — ловким движением она отбросила огнетушитель, героиня боевика, ни дать, ни взять.

 

Голландский инженер дышал довольно ровно, опасности для его жизни, казалось, не было. Максимум – лёгкое сотрясение мозга.

На прощанье я коротко рассказал Марко историю Йенса, естественно, опустив мистическую линию сюжета.

— Если ты будешь молчать, я тоже буду молчать, — с надеждой посмотрел на меня владелец театра. – Он мне за еду всю машинерию в театре починил. Очень толковый инженер.

— Мы оба будем молчать, — пообещал я.

 

Полная луна, отражаясь в Дунае, наполняет его таинственным мерцающим светом. Река преображается, в ней просыпаются дремлющие днём сказочные персонажи. Лунные зайчики, всполошённые волной от редкой полусонной баржи, пробегают по прибрежным кустам и растворяются во мраке. Сверкающая река одно за другим примеряет мгновения ночи, нежно расправляя их по излучинам. На сербском языке Дунай – он. Ни за что не соглашусь. У этой реки абсолютно женская природа. Я был бесконечно признателен Милице — для секса в машине она выбрала идеальное место. Нечто подобное я видел на картине великолепного русского художника Куинжи и слышал в предсказаниях Мэри: «Полная луна отражается в реке».

Девушка не сомневалась, что спасла мне жизнь, и я ей должен, а я всё гадал, где же это произойдёт. Для неё секс со мной был чем-то вроде автографа, а мне доставлял огромное удовольствие удивительный ночной пейзаж. В машине звучало что-то очень знакомое, кажется музыка оркестра для свадеб и похорон. Хотелось поблагодарить моего друга Горана Бреговича. Любовь под его песни на берегу Дуная – истинное удовольствие.

 

В деревне обошлось без жертв и разрушений. Разбитые носы, синяки, ссадины и оторванное ухо у парня, которому я отказал в спарринге. Бойца отвезли в ближайшую больницу, ухо забыли, но кто-то относительно трезвый уже повез его следом в ведёрке со льдом. Кулаки Феличе напоминали кровавое месиво, зато лицо он сохранил в неприкосновенности. Никогда бы не подумал, что этот лондонский фрик может быть настолько хорош в уличных драках.

— Ты зачем мою сестру трахнул, она же не в твоём вкусе? – спросил Феличе, когда я вернулся.

— Откуда ты знаешь?

— Вся Сербия знает.

— Мне казалось, сельские девушки должны такое скрывать.

— Плохо знаешь сельских девушек, Джек, эта швабра с твоей помощью за час набрала столько подписчиков в инстаграме, я даже подозреваю, что теперь её удастся выдать замуж, — казалось, он рассуждает не о личной жизни сестры, а на сельскохозяйственные темы, будто собирается продать лошадь или купить свинью.

— Никогда не представлял тебя дерущимся.

— Я им всем объяснил, кто здесь настоящий патриот, — гордо сказал Феличе.

— Восхищаюсь и удивляюсь. Твоя жопа и фальшивые сиськи очаровали столицу мира, а ты переживаешь, что в этом захолустье тебя считают извращенцем, недостойным памяти пастухов и ремесленников.

— Переживаю, Джек. Объяснить сложно. Сам понять не могу. Однажды я сюда вернусь.

— Не верю, что ты сможешь бросить Лондон.

— Лондону я себя одолжил, а он дал мне за это немножко денег. Моё сердце здесь. Здесь похоронен брат, он меня в бомбёжку своим телом закрыл.

— Мне очень жаль, Феличе.

— Хорошее слово – «жаль». Думаю, в нём весь смысл. Мне жаль всё здешнее, жаль себя в нём, а без него… я себя не представляю. И от этого мне себя тоже жаль. Представляешь этот хоровод сожалений. А из него не вырваться. И не хочется вырываться. Жаль-жаль-жаль-жаль. А где-то в этой жалости живёт моё счастье. Может быть, я его никогда не увижу, но мне достаточно чувствовать, что она где-то там.

 

Послать всё к чертям. Купить дом на берегу Дуная. Жалеть себя. Жениться на Милице. Трахать её каждое полнолуние на берегу. Завести собаку, детей или корову.

Не получится

Шансов нет. Сколько бы ни старался, украсть чужой сценарий счастья – ничего не выйдет. А свой я не написал и уже никогда не напишу. В сценарии должен быть главный герой, а с этим туго. Я не герой фильма с хэппи-эндом. Не герой. И материала у меня нет. Даже не представляю, о чём может быть написан этот сценарий, чтобы однажды остановиться и зафиксировать счастливый конец,  У Феличе хотя бы есть константа – несчастная сербская деревня. Он ищет её уважения, восстанавливает её, собирается сюда вернуться. А что есть у меня? Популярность? Мутное сообщество, подогретое прессой. Разбежится при первой необходимости. Я сам могу разрушить себя в считанные дни. Достаточно ляпнуть в каком-нибудь фейсбуке любую глупость о людях с другим цветом кожи или иной сексуальной ориентацией – и конец твоей репутации. Теперь все такие нервные и обидчивые. Но не буду этого делать – привык к своему образу жизни. Есть ли у меня необходимость признания? Где аудитория, признания которой я ищу? Ищу? Встретив арт-дилера, я перестал искать признания. Перестал искать. Но поиск ли мне обещали у рулетки Сансары, когда я пришёл за этой жизнью? Ничего не обещали. Чего я жду? Жду ли? Дрейф по течению старения физического тела – единственный из возможных путей. Лучше проделать его в комфорте, будучи хорошо оплачиваемым актуальным художником. Нищета, страдания и грязь, наверное, могут отвлечь, но только отвлечь, а не изменить сути происходящего.

 

— Вам пора в аэропорт, мальчики, я отвезу, — Милица пришла с первыми лучами солнца над Дунаем, будто специально их дожидалась, чтобы эффектно появиться.

— Сколько подписчиков? – спросил Феличе.

— Четыреста тысяч с гаком, — похвасталась она.

— Давай телефон и обними Джека, я вас сфотографирую, а то фотка в инстаграме никуда не годится, — скомандовал брат.

— Сукин сын, ты ради этого меня сюда притащил? – догадался я.

— Наконец-то, понял, я думал, ты совсем тупой, — он сделал несколько снимков.

— Это был мой план, не обижайся, Джек, Сречко бы до такого никогда не додумался, — рассмеялась девушка.

— Я требую моральной компенсации, Феличе. Вернёмся в Лондон – организуешь мне встречу с Русланой, мерзавец, — я оттащил его в сторону, чтобы Милица не услышала, мне показалось, это её обидит.

— Ты – примитив, Джек. Никакой фантазии. У моей гениальной сестры мозг Эйнштейна. Мог бы потребовать в постель английскую королеву. Кстати, нравится идея?

— Мне очень нравится, — включилась Милица и тут же, судя по сосредоточенному взгляду, начала выстраивать стратегию.

— Пошли вы оба!

 

ххх

 

В Хитроу нас встретила возбуждённая Рэйчел. Послала Феличе приветственный оскал, схватила меня под руку и утащила в кафе. Обычно такое случалось, когда она искала для Перси очередного киллера, но в тот раз всё оказалось не так банально. Рэйчел нашла в компьютере мужа переписку с бухгалтером, занимающимся его оффшорными счетами, обнаружила серьёзные махинации и решила взяться за шантаж. Идея Перл шантажировать меня не реализовалась, но не пропадать же добру – знамя подхватила Рэйчел. Тесен прекрасный и удивительный мир нашей семьи. Оставалось надеяться, что коварство не передаются половым путём, и я не являюсь переносчиком.

— Только представь, Джек, мы с тобой будем свободны! Мы будем вместе! – её лицо брезгливо перекосилась от счастья.

Затея мне нравилась, но несколько в ином ракурсе. Я хотел получить компромат в свои руки, порвать договор с меценатом и больше  не трахаться с Рэйчел. Возник явный конфликт интересов. Недооценивать её было бы глупо. Наверняка Рэйчел не сомневалась, что я прекращу общение с ней, как только Перси потеряет рычаги влияния. Но в таком случае, она бы обошлась без моего участия в шантаже. Что-то не сходилось. Оставалось понять, что.

— Жду тебя сегодня вечером, милый, — она похотливо облизала губы.

— Может быть, завтра? Была бессонная ночь, — попытался я выторговать время на выработку плана.

— Ве-че-ром, — поцеловав меня на каждом слоге, Рэйчел упорхнула, подвезти меня домой даже не предложила.

 

ххх

 

— Фу, ну и воняет от тебя, — обрадовалась мне Перл.

— Сербская кухня. Отвратительная и беспощадная, — я принюхался к своему пиджаку и поморщился, пахло действительно ужасно. – Придётся сдать в чистку.

— У отца день рождения на следующей неделе. Ты летишь со мной в Нью-Йорк?

— Воздержусь.

— Так и знала. С пидрилой в дикую Сербию – пожалуйста, а поздравить тестя в приличной компании – никак, — Перл изобразила разочарование, хотя прекрасно знала, что я откажусь.

— Милая, дикие пастухи гораздо приличнее банкиров с Уолл-стрит. И не начинай, я ездил по работе.

— Сербский инстаграм только о твоей работе и говорит.

— Не верю, что ты ревнуешь, Перл. Просто невозможно.

— Это не ревность. Брезгливость. Не более того.

— Что-то новое в нашей счастливой семейной жизни. Я даже тебе завидую. Новые чувства бодрят?

— Больше напоминают мою аллергию на петунии, Джек.

— Тогда объясни, дорогая, что они делают в нашем саду?

— Я их терпеть не могу. Запах отвратительный, выглядят мерзко, аллергия…

— А ты каждую весну их высаживаешь? Перл, это не самый здоровый перформанс.

— Сама не знаю, зачем.

— Ты меня заинтриговала. Разрушать себя с помощью флоры – вполне возможно, если это кокаин или каннабис, но петунии… Даже для меня слишком извращённо.

— Я их сажаю и бросаю. А они растут. И чем больше я их ненавижу – тем им лучше. Каждый раз делаю ставки: выживут — не выживут, — Перл закрыла глаза, покрутила указательными пальцами и свела их вместе – сошлись тютелька в тютельку.

— Приходи в мастерскую через пару часов, покажу тебе моё казино.

— Я в нём давно всё проиграла, Джек.

 

Собрать барабан Сансары удалось довольно быстро. Даже без чертежей. Каркас из лёгкого, но прочного пластика был задуман просто и надёжно. Колесо рулетки – крышка барабана — надевалось на единственный металлический штырь, он был вмонтирован во вращающийся механизм. В рамки по внешней плоскости конструкции были вставлены пустые листы картона, на них предполагались картины. В зависимости от концепции проекта их можно было менять. Если с балетом всё обстояло достаточно просто – я собирался вписать фигуры танцовщиков в фон классического колеса Сансары, то с перформансом «Эффект бабочки» картинная галерея выглядела сложнее. Необходимо было максимально сконцентрировать идею, превратить её в подобие летящей стрелы и направить стрелу во множество разных людей. Адресовав персонально каждому. Решение было где-то рядом, но сформулировать его не получалось. Я бродил вокруг барабана, раскручивал его, останавливал, снова раскручивал. Для меня, не ждущего перемен, безликий барабан подходил как нельзя лучше. Но публику необходимо развлекать. Желательно чем-нибудь простым и узнаваемым. Воспроизвести изображения привычного всем колеса Сансары было бы возможно, но банально. Написать что-то новое на эту тему – у публики уйдёт много времени на разглядывание, внимание переключится с главного на второстепенное. Что такого необходимо показать инфантильным снобам, не успевшим прочитать мнение критиков, чтобы увлечь их и заставить немного подумать головой?

Расстроенный сербской кухней желудок в очередной раз призвал меня уединиться. Избавившись от кулинарного попурри, я увидел своё отражение в воде на дне унитаза, и художественное решение барабана было найдено. Отражение! Если чередовать картины бессмысленных перерождений с зеркалами – каждый участник перформанса примет это на свой счёт. Колесо Сансары будет вращаться для него одного. Часть зеркал можно сделать «кривыми», искажающими внешность – станет ещё интереснее.

Оставалось решить, что делать с бабочками, чтобы они добровольно вылетали из барабана, но это оказалось проще простого. Порекомендованный энтомолог уверил меня, что бабочки всегда летят на свет. Достаточно было создать темноту внутри конструкции, а в открытую щель они кинутся сами, ещё и потолкаются на выходе. Ячейки для них открывались специальными рычагами и тут же закрывались, чтобы не выпустить больше одной бабочки одновременно.

 

ххх

 

Рэйчел будто подменили. Я ожидал обычного псевдосемейного ритуала с розовыми соплями и сюсюканьем, но оказался в логове Царицы Ночи. В ней изменилось всё: потухшие глаза сверкали, ленивая невнятная жестикуляция обрела точность и уверенность, изменилась даже манера речи – обычно в её полунапеве были не всегда правильно расставлены логические ударения, теперь же она говорила громко, чётко и грамотно.

— Мы должны всё очень точно рассчитать, Джек. Информация тянет на серьёзный тюремный срок и миллиардные штрафы. Посадят его или нет – мне всё равно. Хотя, лучше бы посадили. Это справедливо. Важно, чтобы я не осталась без гроша.

— Рэйчел, ты можешь рассказать поподробнее, чтобы нам было, что обсуждать. Пока, кроме того, что ты собираешься шантажировать Перси, я ничего не знаю.

— Я не очень сильна в бухгалтерии, но мой адвокат говорит, если махинации вскроются — этого подонка могут упрятать минимум лет на двадцать.

— Ты показала информацию адвокату?

— Что мне оставалось делать, Джек? Но я не называла имён, и он видел цифры только на экране моего планшета.

— Это хорошо, но лучше, чтобы об этом не знал никто, кроме нас двоих.

— Смотри, — она открыла ноутбук, вставила флешку. – Я скопировала всю информацию в виде скриншотов.

Одна за другой на экране появлялись таблицы с цифрами. Что-то понять в них я, естественно, не мог. От количества нулей рябило в глазах.

— Впечатляет? – спросила Рэйчел.

— Это бомба, — подтвердил я.

— Осталось выяснить, что достанется мне после разоблачения, — она погрузилась в мысли.

— Ты уверена, что хочешь придать дело огласке? Думал, обойдёмся просто шантажом.

— Нет, Джек, я решила идти до конца. Мне скоро пятьдесят. Этот сукин сын отнял лучшие годы моей жизни. Да что там, годы – жизнь отнял. Взамен я отравлю его старость.

 

Просчитать свои возможные потери и приобретения при таком развитии событий сходу было непросто. Допустим, лорда Перси сажают в тюрьму, все деньги достаются его жене. Оплачивать мои проекты он больше не сможет. Мой контракт с Мадоннами тоже перейдёт к Рэйчел. Но при этом спать с ней меня уже никто не обяжет. Рэйчел, вне всяких сомнений, предложит финансирование моих художеств. За доступ к телу. Можно отказаться – можно согласиться. Но просто сексом дело не ограничится – она потребует, чтобы я развёлся с Перл и женился на ней. Я не теряю, но и не приобретаю ничего, кроме геморроя. Логичный вывод – получить компромат в свои руки, сыграть партию на стороне Перси, а потом поставить ему свои условия.

 

— О чём задумался, Джек? – подозрительно посмотрела на меня Рэйчел.

— Хочется музыки. Что-нибудь из Вагнера.

— Я знаю! – она подошла к музыкальному центру, повозилась с дисплеем.

С первыми звуками «Полёта Валькирий» файлы компромата загрузились в мессенджер, вступление валторн совпало с отправкой, а к началу главной темы я очистил мессенджер, будто ничего и не отправлял. Наш импровизированный танец под музыку Вагнера был исполнен ликования. Впервые мы с Рэйчел что-то делали синхронно, искренне и с удовольствием.

 

Предсказание Мэри снова сбылось. «Хочешь свободы – слушай Вагнера». Каждый раз она рассыпала их щепотками по три, будто зёрна перед носом глупой птицы. Увидимся ли мы снова? В ресторане «Лебедь» разругались в пух и прах, логично было бы предположить, что распрощались навсегда. Но можно ли рассматривать наши отношения в рамках логики? После первой встречи во Флоренции думал, что никогда больше не захочу с ней спать. В той близости было больше унижения, чем удовольствия. Но она отказалась пойти со мной в гримёрку «Глобуса» – и я расстроился. Будто сладкого лишили. Каждую нашу встречу она оставляла во мне чувство вины, но я продолжал искать этих встреч. Казалось, нанесённые ею раны, слишком быстро заживают и моя душа требует новых, чтобы чувствовать себя живой.

Моя, что? Душа? Неожиданно споткнулся о новый для себя термин. Мысленная оговорка? Одумка?  Интересно, что сказала бы об этом Мэри?

 

ххх

 

— Жениться имеет смысл исключительно на настоящей суке. Ну, ты-то меня точно понимаешь, — оценил Перси усилия Рэйчел.

— В этот раз она превзошла сама себя, — согласился я.

— Я буду скучать по твоим Мадоннам, — выслушав моё требование, меценат положил на стол свой экземпляр нашего контракта.

— У нас столько интересных проектов, вы и не заметите. Ещё одну Мадонну обязательно напишу – специально для вас.

— «Мадонна с компроматом»? — предположил лорд-меценат.

— «С сюрпризом».

— Надеюсь, позировать тебе будет не Рэйчел? Ни за что не повешу её портрет в своём доме.

— Естественно, нет, за кого вы меня принимаете. Но муза вам очень хорошо знакома.

— Заинтриговал, Джек.

— Однажды вы предложили мне смотреть ближе. Муза художника всегда где-то рядом с ним.

— Неужели Феличе? – его глаза засияли нежностью.

— И ещё один момент. Я хочу навсегда прекратить наши встречи с Рэйчел, — вместо ответа сказал я.

— Учитывая, что в твоих руках довольно серьёзные аргументы, возразить не могу. Но могу предостеречь. Или дать дружеский совет.

 

Перси подробно и в красках описал все покушения на его жизнь, совершённые женой лично или с привлечением профессионалов во всевозможных криминальных областях. Мне казалось, в последние годы я был главным ангелом-хранителем лорда, но выяснилось, что не знал и десятой доли преступных замыслов Рэйчел. Эта фурия была абсолютно безжалостна и крайне изобретательна. Яд в помаде Феличе, натёртые ботулотоксином их с Перси игрушки из секс-шопа, неисправные тормоза автомобилей, рукотворная снежная лавина в Альпах, стая пираний в бассейне, ядовитые змеи и растения. Перечисление вирусов, отравляющих веществ и личинок смертельно опасных насекомых заняло несколько минут. Оставалось удивляться, почему лорд до сих пор жив.

Мне показалось, я понял, откуда у мецената такая любовь к перформансам – собственная жена устраивает их для него с завидной регулярностью.

— Такая вот история, Джек. Ты не раз спасал меня от верной смерти, другие этим тоже заняты. Все мои телохранители работают исключительно по Рэйчел, больше спасаться не от кого. А теперь представь, что ты с ней больше не… — он не потрудился подобрать слово, но и так было понятно, что имелось в виду. – И одно из её покушений, а ты бы мог его предотвратить, оборачивается успехом. Закроются все наши проекты, твоя жизнь станет скучной или придётся искать нового покровителя. А ты знаешь, что это за мерзавцы. Уверен ли ты, что хочешь подобных перемен в жизни?

Перси, сволочь, был убедителен. Мне нечего было возразить. Если следовать его теории «Формы», то мою он только что очень внятно описал. Она выглядела зыбкой, ненадёжной, иллюзорной, но держала меня крепче стальных тросов.

— Вот и договорились, дорогой друг, — правильно истолковал лорд моё молчание.

 

Тем же вечером Перси до потери сознания накачал жену шампанским, извлёк флешку из её декольте и бросил в камин. До следующего заговора он мог вздохнуть свободно. То есть, не так уж и надолго.

 

ххх

 

Спустя неделю после нашего возвращения из Белграда, я закончил картины, опоясывающие барабан Сансары. Поскольку классическое изображение Колеса, обрело иную форму и получило объём, можно было позволить себе некоторые отступления от канонов. Так символы трёх главных ядов для человеческого ума – змею, свинью и петуха – я разместил не в центре, а в нижних сферах – обители гнева, мире животных и царстве голодных духов. От традиционного изображения людей я вообще отказался, пусть изумлённая публика увидит их в зеркалах.

 

Феличе пообещал, что Руслана вечером будет ждать меня по тому же адресу. Я опоздал. Приехал вовремя, но не сразу решился войти. Останавливала робость – удивительное незнакомое чувство – закольцованное в бесконечную карусель сочетание восторга, трепета и детского страха. Они крутились в воображении под этюд Черни – навязчивое воспоминание из детства. Эта мелодия часто всплывала из памяти в те моменты жизни, когда почва из-под ног выбита, и ты не можешь сосредоточиться. Казалось, музыка Черни постоянно ускоряет это вращение и мешает мыслям вырваться. Мозг понимал, в наших отношениях с Русланой всё оплачено и включено, и что бы ни произошло – я буду хозяином положения. Но тело сковало неприятное оцепенение, даже полный вдох сделать не получалось.

Набравшись смелости, я открыл дверь квартиры и шагнул в полумрак. Больше всего почему-то опасался её взгляда. Чувствовал, что посмотрю ей в глаза – и ничего у нас не произойдёт.

— Это ты, Джеки-бой? – из спальни проворковала Руслана.

— Привет, — неуверенно произнёс я.

— Иди же ко мне.

На дрожащих ногах я вошёл в спальню. К счастью, наши взгляды не встретились, Руслана лежала на животе ногами к двери, смотрела новости по телевизору. Пепельно-белые волосы волнами колыхались по спине в такт её дыханию. Надеясь, что она не успеет повернуться, сорвал с себя одежду и бросился в эти волны.

В тот раз всё было иначе. Казалось, я сам у себя крал наслаждение. Всё то же прекрасное влекущее тело с нежным ароматом моего любимого ванильного печенья. Та же задница, размером с империю. Но ощущения совсем другие. Оживил в памяти наше первое свидание и понял, что пропустил всё самое главное – прелюдию, полную детских воспоминаний. Руслана была для меня жительницей страны фантазий, вход туда открывался со стороны детства. А я просто влез в кукольный домик и всё там сломал.

Сквозь стоны Русланы и моё рычание до сознания долетали реплики телевизионных дикторов и корреспондентов.

— … выступаем за более тесное сотрудничество со странами Восточной Европы…

— … Британия не сдаст своих позиций в переговорах…

— … ускорение темпов развития производства…

— … до финального свистка остаются считанные мгновения…

— … убийца Кристин Маас арестован в Белграде…

Я остановился и замер, чуть-чуть не доиграв до финального свистка.

— Что случилось, Джеки-бой? – не поворачиваясь, спросила Руслана.

— Всё хорошо.

Странно, почему эта новость так сильно меня задела? В ситуации я давно разобрался. Никакой угрозы для меня она не представляла. Кто поверит мистическим байкам выжившего из ума убийцы? Да, могут связать мой визит в Амстердам с исчезновением картины, и что с того? Я работал в перчатках, улик и отпечатков пальцев не оставил. Даже если Перл решит сделать мне гадость и расскажет полиции о своих подозрениях – это ничего не докажет. Однако алиби у меня не было.

— С тобой всё в порядке, мой мальчик? – спросила Руслана.

— Да, спасибо, мне пора уходить, дела, — неубедительно соврал я.

— Феличе сказал, ты на меня обижен.

— Нет, забудь, никаких обид.

— Ну, если всё хорошо, запиши мой телефон, — она продиктовала цифры, я их записал.

— Извини, Руслана.

— До встречи, Джеки-бой.

 

Инспектор Глоссбери поджидал у машины моих телохранителей. Я снова провёл их – скрылся от слежки, воспользовавшись «Харродсом», и они вернулись к моему дому.

— Что же вы, мистер Дэниэлс, постоянно от хвоста уходите, будто преступник или шпион? Ребята обижаются. Они же не следят за вами, а охраняют.

— Ничего личного, просто некоторые встречи носят весьма интимный характер.

— Вы уже видели новость – пойман убийца Кристин Майо, — он пристально следил за моими реакциями.

— Видел, — я решил ничего не отрицать и дать волю раздражению, оно было искренним, полицейские это ценят.

— Он уже дал показания. Определённая информация вызвала несколько вопросов к вам, если не возражаете, — голос инспектора был полон вежливости и энтузиазма.

— Идёмте в дом, — пригласил я.

— Только что там был, беседовал с вашей супругой. Можем поговорить здесь.

Оставалось гадать, рассказала Перл о своих подозрениях или приберегла их, чтобы надо мной поиздеваться. Инспектор предпочёл избежать нашей с ней встречи, значит, попытается поймать на несоответствиях.

— Я к вашим услугам, инспектор.

— Итак… Подозреваемый Йенс Маас утверждает, что видел вас неделю назад в Белграде на территории заброшенного завода.

— Если он меня и видел, то я его точно нет.

— Но вы признаёте, что были там, мистер Дэниэлс?

— Конечно, признаю. Рядом находится мастерская, там создаётся реквизит для моей работы. Был в мастерской, потом заехал в театр, а мой друг – главный режиссёр – устроил мне экскурсию по разрушенному войной заводу.

— Подозреваемый утверждает, что угрожал вам ножом, требовал, чтобы вы отправились в полицию и дали показания в его пользу. Потом вы оглушили его и скрылись.

— Говорю же, инспектор, я его никогда не видел.

— Допустим. А как объясните следующий факт: в день совершения убийства вы находились рядом с домом подозреваемого в Амстердаме.

— Простите, но убийство произошло в Париже.

— А ваша картина, мистер Дэниэлс, пропала из его амстердамского дома.

— Да, а перед этим я был во Флоренции, в тот же день там убили женщину и уничтожили мою картину. Вы же всё равно к этому приведёте? Предлагаю перестать морочить мне голову. Или выдвигайте обвинения, или перестаньте меня терроризировать идиотскими совпадениями.

— Обвинять вас никто не собирается, Дело складывается довольно странно, сплошная мистика, — инспектор понял, что больше от меня ничего не добьётся.

— Пригласите шамана или священника, вдруг картина заколдована или проклята?

 

Скривившись в подчёркнуто вежливой улыбке, направился домой. Хотелось наговорить Перл гадостей. Чтобы успокоиться, несколько минут простоял на крыльце – дыхательная медитация вернула мне душевное равновесие.

 

— Я тоже тебя люблю, Перл.

— Что хорошего я могла сделать в твоё отсутствие?

— Заразить инспектора Глоссбери манией совпадений. Он мне весь мозг проел. Спасибо тебе, дорогая!

— И что ты сказал ему, Джек?

— Вежливо послал в задницу. Надеюсь, отвяжется. И ты можешь идти туда же.

— Он вернётся, когда проверит твоё алиби на момент наших расставаний в Амстердаме. Он уже спрашивал, есть ли у тебя алиби? Кстати, а оно есть, Джек?

— Направление движения – в задницу — я тебе уже предложил, можешь отправляться.

 

Именно Перл лет пять или шесть назад подсказала мне идею перформанса «Алиби». Подозревала в очередной измене, требовала доказательств невиновности. Не могу сказать, что мне было необходимо оправдываться, увлёк сам процесс. Оказалось, обстоятельства могут сложиться так, что банальности, незначительные факты, случайные встречи или чеки из бара или химчистки, могут спасти жизнь, если вас вдруг заподозрят в преступлении. В мире сгущающегося недоверия и прогрессирующей паранойи перформанс имел успех. «Розовая пантера» — очаровательная музыка Генри Манчини — создавала действию замечательный контрапункт.

В партнёры каждому участнику полагались два актёра: один играл роль адвоката, второй – инспектора «Скотланд Ярда». Следователь выдвигал обвинение в убийстве, ограблении или киднеппинге, адвокат приводил доказательства невиновности. Сценаристы, создававшие тексты для актёров, благодаря связям и влиянию лорда Персиваля, получили доступ к полицейским архивам. Признаюсь, некоторые улики удивили даже меня. Сложно было представить, что мастурбация в библиотеке, купленное средство от прыщей или выкуренный косяк способны отвести от человека подозрение в преступлении, предполагающее пожизненный срок, а в некоторых государствах и смертную казнь.

Перформанс во всех красках преподносил идею иллюзии презумпции невиновности, зыбкости свободы самых законопослушных граждан и абсолютной неуверенности в завтрашнем дне. Будь ты святее Папы Римского, если в кармане нет чека из бара в другом конце Лондона на момент совершения преступления – будешь гнить в тюрьме до конца жизни. Если не спал с подругой жены в Ливерпуле, пока грабили банк в Манчестере – будешь сидеть. Если не сделал сэлфи, не сохранил билет на метро или не заговорил с продавцом овощей: тюрьма — твой дом.

 

ххх

 

В мастерской меня ждал и комплект кривых зеркал и коробка с пробной партией бабочек. Заказал десяток, чтобы проверить перформанс в действии. Сложив крылышки, они мирно спали под прозрачной пластиковой  крышкой, испещрённой дырочками. Расположив зеркала в пазах по внешней грани барабана, таким образом, чтобы они чередовались с картинами, я поставил коробку с бабочками на дно, снял с неё крышку и быстро надвинул на конструкцию колесо рулетки. Раскрутил барабан, отошёл на несколько шагов, начал медленно приближаться. Зеркала действовали на сознание очень интересно, складывалось впечатление, что смотришь на процесс изменений в тебе, но определить их природу не получалось. Сложно было даже сказать положительные это изменения или нет.

По мере приближения барабан завладевал вниманием, отсеивал всё, находящееся за пределами вращения. Этого эффекта я и собирался добиться. Подойдя к рулетке, бросил золотое яйцо-шарик на колесо. Оно долго суетливо прыгало, пока не замерло в ячейке «зеро». Нажал на рычаг,  яйцо провалилось внутрь барабана, открыв первой бабочке путь к свободе. Оставалось её дождаться и быстро закрыть ячейку, чтобы не влетели все остальные. С минуту никто не появлялся. Приоткрыл крышку, заглянул внутрь – бабочки покинули свою коробку, сидели по стенкам барабана, но к свету не стремились. Попробовал ещё несколько раз проделать весь цикл перформанса – бабочки не реагировали.

 

— Казино Джека Дэниэлса. Уходи или проиграешь, — Перл таки не удержалась и зашла взглянуть на мой новый арт-объект.

— Хочешь попробовать, а то у меня не получается.

— Что бы такого поставить?

— Нашу  любовь.

Перл не нашла, что ответить – редчайший случай. Я выдал ей золотое яйцо, отвёл на нужное расстояние и объяснил алгоритм действий. Приближаясь к раскрученному барабану, она побледнела и остановилась. Пришлось попросить её подойти поближе, чтобы бросить шарик. Он попрыгал по колесу и замер в ячейке с номером девять. Я нажал на рычаг, шарик провалился, а из барабана вылетела бабочка цвета горького шоколада с кроваво-красной каймой на крыльях. Она подлетела к Перл и брошью уселась на груди.

— Надо же, у тебя с первого раза получилось. Наверное, бабочки очухались? – предположил я.

— Ты создал страшную вещь, Джек, — её голос дрожал, взгляд был совершенно затравленным.

— Правда? Приятно слышать! – обычно она меня яростно критиковала, если не смешивала с грязью.

— Страшную, но гениальную.

— Расскажи мне, Перл, что ты почувствовала?

— Показалось, что меня отправили в пустоту. Только не отправили, а будто стёрли. Сначала я видела своё отражение, потом оно стало сливаться с бездной, а потом… Меня не стало.

— Интересный эффект, надо ещё на ком-нибудь попробовать.

Перл молча удалилась. Наверное, «Эффект бабочки» был действительно впечатляющим. Она никогда не покидала меня, не сказав на прощанье какую-нибудь колкость. Я ещё пару раз раскрутил барабан и проделал все необходимые манипуляции, но ко мне бабочки вылетать категорически отказывались.

 

ххх

 

Найти Мэри в Интернете не удалось. Будто кто-то специально уничтожил все цифровые следы её существования. Она никогда не регистрировалась в социальных сетях, информации о месте её работы у меня не было. Даже телефона и адреса электронной почты не знал. В списках выпускников Гарварда девушка с таким именем не значилась, взялся за изучение сайтов других университетов.

— Зачем ты ищешь меня, Джек? – уведомление об смс с незнакомого номера сопровождалось смешным механическим звуком, напоминавшим уханье совы.

— Соскучился, — написал я в ответ.

— Врёшь.

— Других версий нет, сам не знаю причину, — честно признался я.

— Хочешь выпустить мою бабочку? – Мэри сопроводила сообщение смайликом в виде бабочки.

— Ведьма! От тебя ничего не скроешь.

— Я на пушенный выстрел не подойду к твоей адской машине, — череда смайликов-монстров следовала за текстом.

— Прямо уж, адской. Очередной аттракцион, Мэри, не более того.

— Мне так не кажется.

— Ты его даже не видела.

— У меня от каждого его вращения всё внутри переворачивается, — анимированный смайлик, напоминающий лондонское колесо обозрения  вращался забавно, но рядом с ним был второй, похожий демона Яму – того, что по легенде держит колесо Сансары в зубах.

— Ого! Неужели, получилось действительно что-то интересное.

— Ты раскручивал его семь раз. Откуда я это знаю? – поинтересовалась Мэри.

— Боюсь спрашивать.

— Что ты решил с последней картиной, Джек?

— Пока ничего. Полагаю, всё обойдётся.

— Надеюсь на твою… — она не дописала, но и не стёрла сообщение, будто это была не переписка, а разговор, или Мэри имела в виду что-то определённое и важное?

— На мою? – уточнил я.

— Будь осторожен, Джек. Прощай.

— Ты забыла о предсказаниях.

— Бокс на картине… Топор на стене… Вечное «зеро»…

 

ххх

 

Джанлука – бандит из Венето – доложил, что для операции «Укрощение Мадонны» наступил самый благоприятный момент. В подельники мне в тот раз достался криминальный гений. Он мог бы писать детективные бестселлеры и сценарии к блокбастерам. Выдающийся стратег и знаток человеческой психологии. Подготовка шла долго, миссия была практически невыполнима. Картину предстояло не украсть, не изрезать бритвой, а записать. То есть, загрунтовать и поверх написать новую. Это требовало уйму времени, соответственно, многократно возрастал риск попасться. На мое счастье, в тот момент полотно временно находилось в местной галерее. Галерея – слишком громко сказано. Один из деревенских общественных деятелей предоставил свой дом для проведения благотворительной выставки и попросил местных виноделов одолжить предметы искусства – пытался собрать деньги на ремонт церкви. Так это выглядело со стороны. На самом деле, Джанлука проломил крышу местной церкви, надоумил священника обратиться к общественнику, тому подсказал, что можно сделать для сбора пожертвований. Он же рекомендовал арт-объекты для выставки и охрану – древнего церковного сторожа, большого любителя граппы. Джанлука несколько раз устраивал тестовые попойки и знал всё о его алкоголизме: после четвёртой рюмки – поёт, после седьмой молится, вырубается после девятой.

Я предложил Джанлуке должность сценариста перформансов. Пообещал, что зарабатывать он будет гораздо больше, чем в своей криминальной профессии. И это было правдой. Современное искусство – преступление пострашнее ограбления или убийства. Соответственно, и оплачивается дороже. Джанлука не поверил, но обещал подумать.

Впервые в жизни я пошёл на дело с этюдником, кистями и красками. К моему появлению всё было готово: сторож мирно храпел на лавочке, Джанлука дежурил у входа. Я решил свести преступление к шутке – превратить «Укрощение Мадонны» в портрет Бьянки – жены Марио, владельца картины. Это здорово экономило время – собирался внести изменения только в лицо, не было необходимости загрунтовывать холст и всё писать заново. Было интересно, заметят разницу или нет. Безусловно, они с моей Мадонной – то есть актрисой Самантой Спайро – были очень похожи. Но не настолько же. Я специально взял с собой фото Бьянки, чтобы подчеркнуть разницу в лицах. Писать портреты по фото никогда не любил, но, в конце концов, мне предстояло создать шутку. Мистификацию, а не шедевр мировой живописи. Оригинал я вообще писал по памяти. Последняя выставка получилось довольно странной – ни одного портрета с натуры: кулинарная порно дива из Youtube, компиляция Перл и Рэйчел, актриса по памяти, пара приснившихся образов, одна Мадонна вообще была чужим эротическим воспоминанием школьных времён – одноклассник рассказывал, как подглядывал за горничной. Приятно было осознавать, что выставка Мадонн оказалась действительно последней. Лорд Перси больше не мог меня принуждать.

Казалось, я закончу довольно быстро – подчеркну особенности нового лица, уточню мелкие детали, и всё. Но дамы – строптивая Мадонна и Бьянка — вступили в конфликт, а полем боя оказался я. Каждый штрих стоил неимоверных усилий. Мадонна не собиралась уступать ни одного квадратного миллиметра своей территории. Бьянка бросалась на неё, но всякий раз получала достойный отпор. У меня из-за этого дрожала рука, приходилось по нескольку раз переписывать простейшее.

Почему я постоянно оказываюсь вовлечённым в конфликты? В качестве причины, территории, провокации? Самое индифферентное существо в этом мире, и постоянно болтаюсь в тех или иных разборках. Чужих разборках. Единственная версия, почему это происходит – Вселенная не прощает равнодушия. Ей неприятно осознавать, что кому-то на неё класть.

Битва Мадонны с Бьянкой обрела очертания боксёрского поединка. Не знаю, был этот образ навеян недавним предсказанием Мэри или я сам его выдумал, но стало понятнее, как действовать. Взял на себя роль рефери. Кричал им то «брейк», то «бокс», а между выкриками ухитрялся положить пару мазков. Этого было вполне достаточно.

Работу закончил за час до рассвета, мы с Джанлукой примерно так и планировали. Запах свежей краски выдать меня не мог – рядом висели чьи-то недавно написанные картины. Некоторые очень даже удачные. Работал в резиновых перчатках — об отпечатках пальцев не могло быть и речи. Даже если полиция и обнаружит свежий слой масла — за красками и кистями для преступления мой подельник специально съездил в Марсель – педантичный Джанлука выяснил, что там можно купить краски местного производства, такие ни в Италии, ни в Англии не найти.

Всё. Операция «Укрощение Мадонны» была завершена. Закончился и огромный труд – уничтожение картин, представленных на пяти выставках. Мой сон отныне никто не мог потревожить. Напоследок сделал фото обновлённой картины, переслал его Мэри, сопроводив изображением исходника. Подписал: «Почувствуй разницу».

 

— Джек, срочно езжай к Марио и Бьянке, это рядом, точный адрес сейчас пришлю, — она перезвонила мгновенно, будто ждала моего сообщения.

— Что случилось?

— Ты ещё можешь её спасти.

— Каким образом? Мэри, что я должен сделать?

— Не могу сказать, но знаю, что спасёшь, если поторопишься.

 

Риск подставиться был велик. Но отказаться не представлялось возможным. Отправив Джанлуку с уликами в противоположную сторону, я погнал машину к виноградникам Марио.

В предрассветном сумраке дом винодела, сложенный из выбеленного солнцем песчаника, казалось, парил в пустоте. Он стоял на невысоком зелёном холме, до появления первых лучей солнца сливавшемся с горизонтом. Свет горел только в одном из окон первого этажа. Перемахнув плетёную ограду, я бросился к нему.

Спиной к окну на широкой старомодной кровати с  балдахином сидел человек в смешном ночном колпаке. Он то и дело наклонялся и двигал рукой, будто писал или рисовал. Со стороны всё выглядело совершенно безобидно. Если бы не приказ Мэри, повода вышибить окно у меня бы не было. Тяжеленный красного цвета топор висел на пожарном щите, приколоченном к стене дома. Моя ведьма предсказывала, что он там окажется, иначе в темноте я бы его не разглядел.

Бесчувственная Бьянка лежала на залитой кровью подушке. Склонившийся над ней Марио ножом выводил на её лице замысловатые узоры. Раны казались неглубокими, но крови было много. Старик был спокоен и сосредоточен, будто занимался любимым хобби, требующим концентрации внимания. На грохот – а мне пришлось врезать топором раз десять или больше, чтобы разнести многослойный пластик – Марио не отреагировал.

— Вы с ума сошли, — выхватив из его руки нож, я приложил пальцы к шее женщины – пульс был.

— Она украла её лицо, украла, — себе под нос бормотал Марио, пока я вызывал карабинеров. – Его непременно надо вернуть. Отдайте мне инструмент.

— Марио, вы можете объяснить, что происходит?

— Эта женщина украла лицо моей жены. Она воровка. Посмотрите внимательно. Это же лицо Бьянки. Помогите мне, пожалуйста, срезать кожу, дальше я сам управлюсь.

Выяснять у тронувшегося рассудком старика подробности о мотивациях было бессмысленно, но я попытался.

— Зачем вы это сделали?

— Жена велела. Эта женщина украла её лицо – Бьянка попросила его вернуть.

— Марио – вот ваша жена, лежит на кровати в луже крови.

— Не путайте меня, молодой человек. Это женщина с картины, но у неё сейчас лицо моей жены. Иначе стал бы я на старости лет упражняться в хирургии.

Увы, Марио выжил из ума. В его возрасте подобное случается. Или ему помогла моя строптивая Мадонна? Можно было только гадать. Я снова проверил у Бьянки пульс – сердце билось, но медленнее, очевидно, Марио накачал жену снотворным. Учитывая, что она не реагировала на боль от порезов, дозировку страшно было представить.

Оставалось придумать себе алиби до приезда полиции, но я не успел – визги сирен были уже совсем близко. Пришлось импровизировать, а это оказалось довольно непросто – слишком странно вся история выглядела со стороны.

Что мог делать английский художник на рассвете в итальянской глуши?

Почему он вломился в частное жилище без видимых на то причин?

Не является ли он соучастником преступления?

 

Алиби получилось не самое убедительное, но и серьёзных брешей в нём не было. «Английский художник поехал искать натуру, потому что итальянская природа – главная любовь его жизни. Телефон разрядился (на моё счастье это оказалось правдой) и, лишившись навигатора, художник заблудился. Всю ночь он колесил по округе в поисках трассы на Падую, но указатели – не самая сильная сторона итальянских дорог – его бесконечно водили кругами. Навстречу никто не попадался, окна в домах местных деревушек не горели. Перед рассветом он с дороги увидел свет в одном из домов.

Ложь, конечно, с дороги это окно увидеть было невозможно – мешала увитая плющом ограда, но наступило утро, и карабинеры не могли этого проверить. Да и внимания на эту деталь моего рассказа не обратили.

Увидев сквозь стекло кровавую сцену, английский художник схватил первое попавшееся, то есть, топор, выбил окно и ворвался в дом, чтобы предотвратить убийство. К счастью, успел и вызвал вас. Убийцы и соучастники преступлений, насколько вы понимаете, сеньоры карабинеры, стражей порядка не вызывают».

 

Бьянку откачали, её жизнь была вне опасности. Врачи утверждали, что пластическая хирургия способна убрать практически все следы от порезов. Узнав об этом, написал смс Мэри: «Успел»! Но она не ответила. Хотел обидеться, потом вспомнил, что в Нью-Йорке глубокая ночь. Кроме того, Мэри наверняка предвидела, чем всё закончится. Было приятное чувство, что мы с ней напарники, спасающие мир от преступлений. Бонни и Клайд, только наоборот.

 

ххх

 

Моя связь с очередной криминальной историей муссировалась в средствах массовой информации недолго. Самые неленивые журналисты ухватились за совпадение – Марио всё-таки был владельцем моей картиной. Не обнаружив «Укрощение Мадонны» в доме, подняли, было, панику, но быстро выяснили, где оно находится. Увидеть изменения в лице строптивой Мадонны никто не смог. Можно было считать, что шутка удалась, но, учитывая то, что произошло с Бьянкой и Марио, не хотелось об этом даже думать.

Информационного всплеска хватило, чтобы на деревенскую выставку двинулись толпы любопытных – в местной церкви починили крышу. Порадовался бы, что это преступление обернулось хоть чем-то хорошим, если бы не знал, что крышу проломил мой подельник.

 

ххх

 

Эксперименты с барабаном Сансары я успешно провёл на инспекторе Глоссбери, охранявших меня бобби, нескольких коллегах и знакомых. Они прошли с неизменным успехом. Всем становилось в разной степени жутко, и к каждому вылетала бабочка. Мало того, она всегда садилась на игрока, бросавшего шарик. Ничего сверхъестественного в этом усмотреть было нельзя – просто он находился ближе всех к барабану, но для публики выглядело весьма эффектно. Бабочки не вылетали только ко мне.

В конце концов, решил провести групповое тестирование перформанса — собрал у рулетки Сансары семейный круг. У Рэйчел, Перси и Феличе всё получилось. По нескольку раз. Очередная бабочка вылетела к Перл. Я снова потерпел неудачу.

— Черна твоя карма, Джек Дэниэлс, — покачала головой Перл. – Это всё беспорядочная половая жизнь, — она выразительно посмотрела на Рэйчел.

— Да, Джек, надо быть разборчивее, — холодно ответила та.

— Ладно вам, тараканы не выползают – уже хорошо, — хохотнул Феличе.

— Твоя бабочка пока ещё куколка, — попытался сменить тему лорд Перси.

— Куколка Вуду, — уточнила Перл.

— Хорошая идея! – Рэйчел внимательно посмотрела на мужа.

— Это буддистская история, при чём здесь ритуал Вуду? – нервно пробормотал лорд Перси и, судя по реакции, приготовился искать по загородному дому свою восковую куклу.

— Я обратила внимание, Джек, что твой шарик всегда останавливается в одной и той же ячейке, ты сегодня уже три раза бросал – каждый раз «зеро», — отметила Рэйчел.

— Не только сегодня. – ответил я. – Каждый раз так.

— Тогда это не рулетка, а весы – они измеряют содержащийся в тебе гуманизм,- предложила Перл свою версию.

— Нет, это дерьмометр. Ты, Джек, хороший парень – вот и стабильное «зеро»,- возразил Феличе.

— А ты проверял эту ячейку? Может быть, там просто узко, или что-то мешает– вот бабочки и не пролезают, — поинтересовался меценат.

— Это первое, что я проверил, там всё в полном порядке.

— Ну, тогда, кроме мистики, ничем другим объяснить этого не могу, — он развёл руками.

 

Не могу сказать, что эта странность сильно меня тревожила, но на премьере перформанса мог выйти конфуз: выпадет кому-нибудь из участников «зеро», а бабочка не вылетит. В ходе экспериментов шарик в этом секторе останавливался только у меня. Пробовал спросить о причине у Мэри, но она только отшучивалась:

— Зеро – это не мистика, а простая логика. Помнишь, в нашу первую встречу я говорила, что тебя нет? Душа отсутствует. Твоя рулетка это наглядно подтверждает.

 

У меня имелись все основания не согласиться. Я был. Не совсем так — я возникал или появлялся. Внутреннее пробуждение вызывало удивление и желание сопротивляться. Это напоминало рождение жемчужины. Будто моллюск, получивший за шиворот песчинку, я всеми силами отгораживался от новых незнакомых чувств и эмоций. Пытался избавиться от появившейся в моей раковине жизни. А жемчужина становилась от этого  всё больше и больше. Проанализировав внутренние изменения, пришёл к выводу, что всё началось с Мэри. Именно она подбросила эту песчинку, и процесс уже невозможно было остановить. Одновременно Мэри сама исполняла роль той самой песчинки – она была главной причиной перемен. Сравнить это со страстью, влечением или влюблённостью не получалось. Ни одна женщина ранее не вызывала во мне похожих чувств. Самым неожиданным в этой жемчужно-устричной истории было предчувствие – я точно знал, что довольно скоро мне же придётся нырнуть за этой жемчужиной на самое дно бездны.

 

ххх

 

Начались репетиции балета «Казино «Сансара». Для интермедий с участием Феличе я выбрал «Божественную поэму». Гениальный Скрябин визуально различал цвета тональностей. Световую партитуру я создал в соответствии с его цвето-музыкальной шкалой. Свет заменил мне декорации. Из реквизита на сцене предполагался только барабан Сансары.

Хореограф Ксения – очаровательная девушка из России, лорд Перси увёл её из-под носа конкурентов — придумала для Феличе несложные технически, но очень эффектные движения. Она в полной мере использовала все достоинства его природной пластики, а недостатки превратила в уникальный стиль. Феличе досталась роль Ямы — владыки смерти, по преданию  повелитель загробного мира держит колесо Сансары в зубах. Он вихрем носился вокруг рулетки, заставляя трепетать статиста, тот заменял в процессе репетиций звёзд балета. Феличе оказался работягой и профессионалом. Никогда бы от него не ожидал. Казалось, будет капризничать, изображать из себя примадонну. Вышло с точностью до наоборот. Он спрашивал и переспрашивал, пока окончательно не понимал поставленную задачу. Оставался после репетиций, чтобы ничего не забыть или довести до совершенства уже выученное. Крайне деликатно предлагал свои идеи. Не артист – праздник для постановщиков.

Однажды я застал его в репетиционном зале поздним вечером. Раз за разом он разбегался, исполнял замысловатый пируэт, приземлялся, но не мог удержаться на месте и падал или перебирал ногами, чтобы устоять. Между попытками он орал, бил себя по щекам, пинал балетный станок, снова пытался удержать равновесие после пируэта.

— Феличе, ты бы прервался, перетруждаться вредно.

— Я сам себя в задницу трахну, но сегодня должен это сделать! – ответил он и вернулся к отработке движения.

— Хотел пригласить тебя в мастерскую, ты мне должен, — напомнил я.

— А, «Мадонна с сюрпризом».

— Она самая.

— Обещал – буду позировать. Подожди ещё минуту. Последняя попытка, ладно, Джек? — он разбежался, крутанулся, приземлился и замер на месте.

— Браво, Феличе! Настоящий Яма нервно курит в своём загробном мире.

— В загрёбанном, – поправил он.

От радости он матерился ещё минут пять в раздевалке и всю дорогу до паба – уговорил меня зайти пропустить по стаканчику.

— Руслана на тебя  жаловалась, — с напускной строгостью сказал он, сделав первый глоток виски.

— Странно, ты заплатил ей за целую ночь, а я заглянул всего на пятнадцать минут. Могла бы радоваться и благодарить.

— Ты ничего так и не понял, Джек. Она же не просто шлюха. Вообще не шлюха. Это я её на тебя уговорил. Так-то она работает нянькой при детишках в приличных домах. Просто по твоим рассказам мне показалось, что ты именно о такой женщине мечтаешь – я и постарался.

— Врёшь!

— Богом клянусь!

 

Всё встало на свои места. И её отношение ко мне, и манера речи. Нянька общалась с тем девятилетним мальчишкой, переставшим взрослеть в Бредфордской школе. Поэтому мне в первый раз было так хорошо с ней. Мальчику просто нужна была нянька. Но он решил обидеться, что она ушла, не попрощавшись, навыдумывал всяких глупостей. А ей, наверняка, утром необходимо было вернуться на основную работу.

— Почему ты мне сразу не сказал? Если бы я знал, всё могло быть… — я не договорил.

Что могло быть? Ещё одна отравленная мною жизнь? Ещё одна прогулка, как говорит Мэри, по моей внутренней пустыне? Наверное, хорошо, что всё сложилось именно так. Оставалось надеяться, что Руслана скоро обо мне забудет.

— Что могло быть? – спросил Феличе.

— Ничего… Извинись, пожалуйста, за меня перед Русланой. Скажи, что я законченный мудак.

— Ты странный, Джек. Не можешь нормально трахнуть бабу и получить от этого удовольствие. Тебе обязательно надо трахнуть её в душу. Даже не так, они по твоей вине сами себя в душу трахают, а ты этого просто не замечаешь. Они же страдают. Подозреваю, что Рэйчел ненавидит тебя даже больше, чем меня.

— Не поверишь, но я сам себя… прямо сейчас… в душу…

— Прекращай, это самая глупая и бессмысленная дрочка, давай лучше выпьем.

 

Перед сном спальни Бредфордской школы наполнялись эротикой. Мои одноклассники взахлёб рассказывали о подглядываниях за сёстрами, тётками или гувернантками. Обычно это были шаблонные пересказы чужих наивных фантазий, но иногда встречались оригинальные истории. Их можно было узнать по точности в деталях. Одним из лучших рассказчиков был Снуппи Мак Карти, у него был пять старших сестёр, прилагавшиеся к ним гувернантки, и он обладал умением оказаться в нужное время в нужном месте. Его описание пышной горничной, собиравшей на лестнице осколки разбитой вазы, навсегда врезалось мне в память. Под её подолом можно было увидеть нижнюю юбку, максимум – ноги в чулках, но Снуппи открыл там целый мир. Мир похоти и порока. Рассказывая, он чередовал свои впечатления, предположения, сплетни, детали и домыслы. Ступенька за ступенькой подводил слушателей сзади по той самой лестнице, позволял заглянуть с самой удобной точки, потом пускался в повествование о её эротических приключениях с шофёром, поваром или конюхом. Позже я прочитал подобные истории у классиков европейской эротической литературы. Снуппи добрался до этих книг гораздо раньше, но это было уже не важно. Даже не разочаровался. Образ Русланы сложился в моём воображении именно из этого рассказа.

В эротических байках было негласное табу на рассказы о матерях, не важно, своих или  чужих, остальные особи женского пола обсуждались во всех пристойных и непристойных подробностях и не щадились в комментариях. Табу на моей памяти было нарушено всего один раз:

— Эй, Дэниэлс,  перед каникулами я видел, как твоя мать  поправляла чулок. У неё тощие кривые ноги, как у страуса Эму, она мне до сих пор снится в кошмарах, — удивительно, но это произнёс великолепный Снуппи.

А вдруг он и был той самой бабочкой, определившей мои отношения с женщинами? Подсознательно я в тот момент старался защитить маму от нападок. Не спорить, не избивать обидчика, казалось, что важно сохранить верность. В чём эта верность могла выражаться, я не понимал, даже представить не мог. В детском мозге её образ и образ Русланы странным образом вошли в конфликт. С тех пор рядом со мной были исключительно изящные брюнетки. Или мальчики просто запрограммированы выбирать женщин, напоминающих мать? В любом случае первая Руслана оказалась в моей постели, когда мальчику исполнилось сорок семь. И всего на полтора раза.

 

— Куда провалился? – Феличе потряс меня за плечо.

— Прости, детство вспомнил.

— Закрытая школа для мальчиков – отпрысков английской аристократии?

— Угадал.

— Если судить по твоему выражению лица, эта школа страшнее НАТОвских бомбардировок из моего детства.

— Не могу такое сравнивать, Феличе.

— Знаешь, в чём между нами разница, Джек?

— Расскажи свою версию.

— Я получил по яйцам огромной чугунной кувалдой – всегда буду помнить об этом, но постараюсь скорее ликвидировать последствия, чтобы жить дальше. А тебе выписали поджопник. Больно, обидно, но был всего-то небольшой синяк, а ты до сих пор это переживаешь. Такое впечатление, что на месте синяка от того поджопника ты набил тату – повторил контуры, чтобы о нём не забыть.

— Наверное, ты прав.

— Забей, Джек, пошли писать «Мадонну с кувалдой».

— «С болтом».

— «С сюрпризом», — уточнил Феличе.

Мы расхохотались и отправились в мастерскую.

 

Я давно думал над сюжетом этой картины. Сначала хотелось скандала – полагал сделать её жемчужиной очередной выставки. Не обычного, а культового скандала, чтобы надолго запомнился. Казалось, ледибой для скандальной Мадонны – лучшая модель. Но потом выставки, спасибо шантажу, отменились, а я стал открывать для себя настоящего Феличе. Интересного, удивительного, сильного и трогательного. Идея скандала сама собой постепенно отшелушивалась, пока не сошла на нет. В тот момент я хотел поместить его в ночь на берегу Дуная, освещённого полной луной. Он восстановил свою деревню из руин и теперь охраняет её покой. К чёрту макияж, не выпячивать сиськи. Феличе и без того несет в себе достаточно женственности — на несколько Мадонн хватит.

— Такой сюрприз будет совсем убойным, — сказал Феличе, когда я рассказал ему новую идею сюжета картины.

В тот вечер мы так и не смогли начать. Феличе расплакался, потом разрыдался. Отказался позировать с опухшим от слёз лицом и потребовал виски.

 

ххх

 

Пользуясь окончанием многолетней криминальной эпопеи с уничтожением картин, я попросил Мэри о встрече – предложил отпраздновать. Она долго отказывалась, ссылалась на занятость: то кризис, то паника на бирже, то очередной президент ляпнул очередную глупость. Однажды, жалуясь на отсутствие времени, Мэри рассказала о своих перемещениях по миру:

— Наниматель нервничает, никому не доверяет, приходится все предсказания шептать на ухо, вот и таскаюсь с ним. Неделю проторчала в Пекине, в понедельник была в Токио, во вторник в Торонто, в среду в Сингапуре, сейчас в Рио, завтра к ночи Москва, послезавтра Нью-Йорк.

— Бедняжка, — посочувствовал я и купил билет до Москвы.

Рассудив, что поздний прилёт и ранний вылет заставят её начальство остановиться в гостинице рядом с аэропортом, заказал номер в «Новотеле».

— Как приятно, что ты услышал моё приглашение, Джек Дэниэлс, — Мэри снова подкралась сзади, поцеловала меня в щёку.

— Мне казалось, ты проговорилась.

— В моей реальности всё происходит не так, как ты себе представляешь. Я увидела тебя за этим столиком ещё месяц назад. И задала самый безопасный алгоритм твоего появления здесь.

— Были варианты?

— Лучше не спрашивай.

— Мэри, ты же знаешь, насколько я любопытен.

— Не думаю, что тебя устроил бы сценарий с мешком на голове, или выдача по уголовному делу, Джек.

— Были и такие возможности?

— А кто наследил, уничтожая «Мадонну в сауне»? Кто спал с женой бандита, когда писал её портрет? Ты пока ещё не Климт, чтобы такое себе позволять. И это только начало списка. Тебя с нетерпением ждут в Москве, Джек.

— С завтрашнего дня буду держаться подальше.

— Откуда ты знаешь, что я люблю «Брунелло»? – Мэри взяла бокал, наполненный для неё, и вдохнула аромат.

— В моей реальности тоже кое-что происходит. Я думаю о тебе, а решения приходят сами. Можешь назвать это колдовством.

— Не пугай меня, Джек Дэниелс.

— Это моё любимое вино, только и всего. За тебя, Мэри Кристмас! — я поднял бокал.

 

Мэри не вписывалась ни в одно из моих пониманий или представлений о женщинах. Ни задницы, ни бюста, ни сходства с матерью. Почему же меня так влекло к ней? Её дар предвидения? Нет. К нему я относился с иронией, несмотря на постоянные доказательства. Эпатаж в момент знакомства – ещё и не так меня пробовали эпатировать. Все попытки самоанализа так или иначе выводили на страх перед неизвестностью. Она меняла меня. Не могу сказать, что очень уж боялся меняться, но предсказать результат этих изменений тоже не мог. Учитывая предыдущий опыт перемен – это всё же должно было пугать. Перспектива превратиться в йети, каннибала или инопланетянина развлекала, но не обещала комфорта. Одновременно я испытывал необходимость быть рядом с ней. Не спать, не жить, даже не разговаривать — просто существовать.

— Джек, не пропадай, — попросила Мэри, дав мне на какое-то время возможность исчезнуть в своих мыслях о ней.

— Прости, думал о тебе.

— Я здесь, если ты не заметил.

— В этом и странность, Мэри, ты ближе, когда мы далеко друг от друга.

— Зачем же настаивал на встрече?

— Если бы мог объяснить – не настаивал бы.

Её телефон прервал нашу беседу уханьем совы. Мэри извинилась и отошла в угол зала, где за столами никого не было – наверное, разговор был конфиденциальный. Судя по жестикуляции, она всеми силами успокаивала своего собеседника. Очаровательный мудрый совёнок, способный одним коротким взглядом осчастливить меня или уничтожить. Удивительный совёнок. Мой.

Её портрет на салфетке возник сам собой. Я не заметил, как в моей руке оказался карандаш. И важно ли это? Тот портрет Мэри создал кто-то другой. Когда я вернулся в реальность, он лежал передо мной на столе. Творение самого Света. Рисунок был совершенен. Или любовь чудесным образом на мгновение вернула мне давно утраченный дар? Любовь? Рисунок был очевидным признанием в любви. Он не просто признавался, он кричал о ней.

Мэри закончила разговор, вернулась, взглянула на рисунок, на мгновение замерла. Потом залпом допила свой бокал и молча направилась к выходу. На полпути к двери она остановилась, окинула взглядом ресторан и опустилась за столик напротив смуглого мачо. Она сидела ко мне спиной, я мог наблюдать только за ним. Судя по тому, что за изменения происходили во Вселенной случайно подвернувшегося парня, Мэри, спустя пару минут, увела его в свой номер, чтобы выжечь меня из своего сердца.

Никто и никогда с такой бесконечной искренностью не признавался мне в любви.

 

ххх

 

Лондон встретил меня комедией масок. Медицинских. Они скрывали лица каждого пятого. Через пару дней каждого третьего. Спустя неделю сложно было встретить человека без маски. Было впечатление, что я провалился в свой прошлогодний перформанс на тему распространения паники. На входе в Турбинный зал «Тэйт» каждому посетителю выдавали по две медицинские маски. Одну он должен был надеть на лицо, вторую вплести в бесконечную вереницу масок, подвешенную на полутораметровой высоте. Несколько часов спустя, реквизит закончился. Белая с мертвенным зелёным отливом змея несколько раз опоясала пространство, заполненное людьми в маках. Эффект получился неожиданный: гирлянда из масок выглядела и символом опасности и флешмобом или стихийным мемориалом погибшим от эпидемии. Прибывающая публика с непониманием оглядывалась по сторонам, потом начала волноваться. Постепенно даже мне самому становилось жутко. Ощущение опасности незаметно сгустилось в тревогу. Непроизвольно замедлилось дыхание, будто я боялся сделать лишний вдох, опасаясь проникновения вируса. Несколько минут спустя люди уже терроризировали смотрителей зала – требовали выдать им маску. Всё закончилось давкой в дверях – кто-то побежал, толпа с криками ужаса бросилась за ним. Неожиданно для меня банальная иллюстрация превратилась в эффектную провокацию. Но я не придал этому значения, счёл случайной удачей.

Год спустя кто-то ушлый украл мою идею, и началось стремительное погружение мира в хаос. Банальный вирус, его не заметили бы при других обстоятельствах, мгновенно стал суперзвездой. Хотелось напомнить, что проигнорированный свиной грипп был раз в тридцать опаснее, что в автомобильных авариях или от домашнего насилия ежедневно гибнет гораздо больше людей, но никто бы не услышал. Механизм был запущен. Редкие голоса разума тонули в хоре напуганных обывателей. У подлецов, затеявших этот перформанс для очередного передела на финансовом рынке, даже не было необходимости ими управлять. Паника успешно распространяла сама себя.

Не хотелось думать, что Мэри принимает в этом активное участие, но её недавний продолжительный визит в Пекин вызывал подозрения.

Карантин – логичный эпизод развития перформанса – парализовал все мои проекты. Закрылись галереи, пропала возможность репетировать. Премьеры готового перформанса и почти готового балета перенеслись на неопределённый срок. В остальном я не мог сказать, что жизнь кардинально изменилась. Слегка участились истерики Перл. Более редкими стали визиты к Рэйчел. Заходил позировать Феличе. Больше всего неудобств доставлял фонтан креатива скучающего мецената – от безделья тот включил его на полную мощность. Он ежедневно звонил или приезжал и рассказывал о своих озарениях.

— Все только и говорят, что мир изменился и никогда уже не будет прежним. Не хочешь сделать перформанс на эту тему? – доставал меня лорд Перси.

— Ничего не изменилось и не изменится. Просто не может. Леопарду не избавиться от пятен на своей шкуре. Кроманьонцы в очередной раз загнали себя из одной задницы в другую. Скоро переберутся в следующую.

— Они придумали панику, придумают и перемены, — возразил меценат.

— Люди уже пять тысяч лет гоняют один и тот же перформанс. Вирусная вариация – всего лишь скучный эпизод. К сожалению, он нескоро закончится. Сначала будет вторая волна – СМИ расскажут, а люди уверуют, что позаражали друг друга на празднике по случаю победы над вирусом. Снова посидят в карантине, потом осторожно выползут из нор, какое-то время будут шарахаться друг от друга. Дальше всё ненадолго вернётся к обычной тоске. Пока не начнётся следующая истерика. А устроить её с каждым разом будет всё проще и проще. Человеческий организм создаёт антитела к любым микробам и бактериям, ко всем, кроме вируса глупости.

— И никаких перемен, Джек?

— Перемены коснутся разве что самого вируса. Вспомнят о толерантности. Вот увидите, появится лозунг «Жизнь вируса имеет значение». Объявят, что у вируса тоже есть права. Начнут эти права отстаивать. Потом вирусы уровняют в статусе с дельфинами и китами. Дальше – начнут заводить их в себе будто кошечек и собачек. В конце концов, изберут в парламент.

— Вот и готово! – обрадовался Перси. – Тебе осталось выразить это в пространстве.

— Не хочу подсказывать. Мои маски вышли нам боком. Неизвестно, чем обернётся эта идея. Человек – животное увлекающееся. Толерантность он уже превратил в оружие массового уничтожения. Вдруг через пару лет заражение вирусом станет обязательным. Ношение масок уже стало.

 

ххх

 

Вдохновение лорда было объяснимо.  Рэйчел тяжелее всех переживала вынужденную изоляцию. Она выплёскивала свою ненависть к мужу даже во сне – Перси жаловался, что по ночам из её спальни доносятся проклятия в его адрес. Наши сандалово-ситарные встречи с ней становились всё более напряжёнными. Натянутые беседы, надрывный секс. Казалось, она не насилует меня, а натирает на мне пармезан. Её психическое здоровье заметно пошатнулось: Рэйчел смотрела сквозь меня, разговаривала сама с собой,  не реагировала на вопросы. Однажды мне стало жаль её. Вопреки традиции я не улёгся в постель бревном, чтобы отдаться на растерзание, а проявил инициативу. Устроил ей вполне нежную прелюдию с креативными предварительными ласками, спросил о пожеланиях, предложил разнообразие в мизансценах. Сначала Рэйчел была шокирована — смотрела на меня полными ужаса глазами. Очнувшись, пулей вылетела из постели, долго верещала самые жуткие проклятия. Еле успокоил. Потом несколько часов клялся, что в наших отношениях ничего не изменилось, просто попытался доставить ей удовольствие. Не думаю, что поверила, но из прострации её вывести удалось. Взгляд стал осмысленным, речь связной, изнасилование прошло по традиционному сценарию.

— Почему ты вдруг начал импровизировать, Джек? – провожая меня, Рэйчел вернулась к допросу.

— Не знаю. Увидел, что тебе нехорошо, попытался сделать приятное.

— Не стоит ничего менять. Мир и без того рушится, должно быть в моей жизни что-то постоянное, стабильное. Иначе, просто не за что ухватиться в этом бесконечном полёте в пропасть.

Прелесть. Или ужас. Рэйчел воспринимала меня чем-то вроде рельсы, по которой передвигается поезд её несчастья. Параллельно, наверное, лежит лорд Перси. Она намертво сцепила нас в своём сознании шпалами ненависти. С такого железнодорожного полотна этот поезд никогда не сойдёт. А остановится только на станции «Безумие».

 

ххх

 

Портрет Феличе – мы, не сговариваясь, перестали называть картину «Мадонной с сюрпризом» – мог быть закончен за несколько дней, но я специально растягивал процесс. Он доставлял мне искреннее наслаждение. Мы включали разухабистую сербскую музыку, прерывались на танцы, я деликатно выводил Феличе на воспоминания о детстве. Иногда яркая деталь из прошлого заставляла меня вносить в портрет значительные изменения. Хотелось наполнить улыбку Феличе целым спектром чувств: болью, счастьем, горем, надеждой, озорством, нежностью. Я снова был на это способен. Любовь к Мэри вернула мне живопись. Будто не было этих безумных десятилетий халтуры и коммерции. Мир вокруг меня снова переливался сюжетами картин. Хотелось написать буквально всё: тень от соседского флюгера на стене моей спальне – первое, что я видел, просыпаясь утром, Перл, бредущую по ракитовой аллее у нашего дома, дымящуюся тарелку с пастой «Карбонара» — чувствовалось, что я снова мог передавать на холсте вкус и аромат. Ко мне вернулся Свет. Это было абсолютно щенячье переживание. Восторг, бесконечная свобода и безграничные возможности. Я захлёбывался, пытаясь вдохнуть эту свободу всю разом, а она не помещалась во мне.

Казалось, я начинал понимать, почему мне являлись Мадонны и требовали уничтожить картины. С момента моей встречи с арт-дилером Хэмишем Самсуортом, смешивая краски, я всегда разбавлял их презрением к себе и ненавистью к тому, что собираюсь написать. Масло – очень отзывчивая субстанция и совершенный носитель эмоциональной информации. Все мои чёрные мысли и подлые чувства отпечатывались на холстах и провоцировали их покупателей на жестокие убийства. Или я просто идиот, что верю в мистику?

Перл паниковала, но тщательно это скрывала. Не думаю, что её волновала возможность моего романа – она давно перестала обращать на них внимание. Скорее всего, ей было тяжело сосуществовать с вернувшимся ко мне Светом. По утверждениям Перл, она была рядом, чтобы ежедневно наблюдать единственного в этом мире человека, который несчастнее её самой. А он вдруг начал светиться счастьем.

— Джек, ты не болен? Симптомы коронавируса до конца не описаны, а с тобой явно что-то не так. Сдал бы анализы.

— Настолько здоровым, дорогая, я никогда ещё не был.

— Ты меня пугаешь. Это всё твоя чёртова рулетка. Создав её, ты поехал крышей, — она понимала, что версия неверная, но необходимо было что-то предположить, чтобы не выходить на откровенный разговор.

— Эта рулетка для публики. Моя размером со Вселенную.

— Мания величия? Не ожидала от тебя, Джек.

— Просто я в неё выиграл.

 

Затравленный супругой и тосковавший по современному искусству Перси нашёл-таки возможность сделать премьеру балета в условиях карантина. Стоило отдать ему должное, это было талантливо и безопасно. Он снял простаивающий «Колизей», заплатил за дезинфекцию всех помещений, пригласил тоскующих по работе балетных прим и премьеров – все они были свободны, скромны в гонорарах и согласились сдавать тесты на вирус перед каждой репетицией и премьерой. Прямая онлайн трансляция собрала бесконечные миллионы зрителей. До отказа заполняя зал «Колизея» целую неделю подряд, что изначально планировалось, мы бы столько не заработали. Озверевшая от изоляции публика нас озолотила.

Звёзды были привычно безупречны, что им положено по статусу. Феличе танцевал великолепно – я этого ожидал, но всё равно очень за него волновался. Яма в его исполнении, сохраняя харизму владыки смерти и повелителя загробного мира, был исполнен гуманизма. Он искренне сочувствовал заблудшим душам танцовщиков, казалось, пытался подобрать им самую лучшую из возможных следующих жизней. Удивительно, но отсутствие публики никак не сказывалось на его работе. Феличе находил особенный контакт с каждой следующей балетной звездой. Я постоянно ловил себя на мысли, что дуэты у барабана Сансары смотрятся интереснее, чем перлы классической хореографии в исполнении мега-исполнителей. Было приятно, что дикая идея лорда Перси получила такое великолепное продолжение.

Овации публики я, что было совершенно неожиданно, услышал: судя по крикам, свисту и аплодисментам, трансляцию смотрели почти все наши соседи. Я записал их реакцию на диктофон и отправил звуковой файл Феличе и Перси. Казалось, им важно было это услышать.

 

Праздновали всей нашей странной семьёй в загородном доме Перси. Радость, объединившая мужскую часть компании, увеличила пропасть между нами и женщинами. Мне уже давно хотелось кардинально изменить наши отношения. Подружиться с Перл, перестать спать с Рэйчел, в идеале тоже подружиться. Утопичность идеи была очевидна, но наблюдать, как изводятся эти несчастные женщины, становилось всё тяжелее. Никто не был виноват, но все страдали. Хотя, мне всё чаще думалось, что виноват я. Перл и Рэйчел, казалось, временно забыли о взаимной ненависти. Я даже видел их болтающими на террасе. Подобное чудо могло затмить эффект Большого взрыва, но я радовался успеху премьеры и не обратил на это должного внимания. Позже выяснилось, что напрасно.

— Мы уделали вирус! Ура! – орал неожиданно быстро опьяневший лорд Персиваль.

— Урааааааа! – подхватывали мы с Феличе.

 

Мне приходилось участвовать в бесконечном множестве наших семейных праздников. Это бывало в лучшем случае тоскливо. В тот момент я впервые испытывал настоящую радость. Не думаю, что виной тому было преодоление изоляции. Мы действительно создали интересный проект. Я искренне восхищался исполнителями и менеджментом, радовался, что принимал в создании балета непосредственное участие.

 

— Джек, у меня есть идея премьеры перформанса «Эффект бабочки» в условиях карантина, — Перси неожиданно протрезвел и стал абсолютно серьёзным.

— Дорогой, давай забудем о делах. Хотя бы до утра, — попросил Феличе.

— У меня творческий зуд, — в глазах лорда горел азарт.

— Противный. Ты портишь мне праздник, — ледибой выпятил губу, изображая обиду.

— Солнышко, это будет твой очередной успех, — пообещал Перси.

— Вау! – они подробно поцеловались.

— Мне кажется, я догадываюсь, что вы хотите предложить, — я представил себе перформанс в условиях карантина, показалось, что существует вполне безопасный сценарий.

— Джек, твой перформанс рассчитан на индивидуальное восприятие. Не будь карантина – люди подходили бы к рулетке по одному, отстояв в очереди. Я правильно понимаю? – спросил меценат.

— Абсолютно, — подтвердил я.

— Если мы снимем зал в том же Барбикане, создадим электронную очередь или онлайн регистрацию на конкретное время, что нам помешает дезинфицировать зал после каждого посетителя? Обработку помещения включим в стоимость билета, — продолжил Перси свою мысль.

— Ты что-то говорил про мой очередной успех? – напомнил Феличе.

— А кто будет раскручивать рулетку, мой дорогой?

— Я в деле! – захлопал в ладоши ледибой.

— Я тоже, — подтвердил я.

— Отдельно заработаем на трансляции. Наблюдать за участниками даже интереснее, чем играть в эту рулетку, я помню глаза Рэйчел, — Перси нашёл лишнюю возможность дополнительного дохода, от чего стал ещё счастливее.

Карантин неожиданным образом стал работать на мою идею. Хотелось именно одиночества человека у колеса кармической рулетки, крупье Феличе не в счёт. В толпе люди могли закрыться, спрятать эмоции. А наедине с собой, кто станет кривляться?

— Только мне нужен другой костюм! – потребовал Феличе.

— Нарядим тебя классическим Ямой. Великим и ужасным, — пообещал я.

— Таким? – ледибой отыскал изображение в Интернете и показал мне на экране телефона.

— Господи! – воскликнул лорд Перси, увидев рисунок демона.

— Супер! Мне нравится. На быка похож. Такой всё стадо покроет, — захлопал в ладоши Феличе.

 

ххх

 

Наше с Мэри объяснение в любви было настолько страстным, что уже месяц мы не могли начать общение. Я несколько раз порывался позвонить, но не нажимал кнопку «вызов», писал и стирал электронные письма в почтовом ящике. Потом придумал информационный повод – вирус. Долго пытался сформулировать вопрос о её участии в перформансе с коронавирусом максимально деликатно, но не получалось. Юмор казался не совсем уместным. Эзопов язык не подходил. В конце концов, спросил напрямую: нарисовал её портрет в маске и отправил смс с фото и подписью «Твоя работа»? Но Мэри не ответила. Я осмелел: пытался дозвониться, писал шутливые письма на отвлечённые темы, лаконичные смс. Она не реагировала. Неужели случайный парень мог вытеснить меня из её сердца? Я был уверен, что нет. Слишком красноречивым выглядело её молчание.

На очередной диалог решился после премьеры. Показалось, это будет вполне подходящим поводом.

 

— Что скажешь о балете? – показалось, что на эту смс Мэри ответит.

— Восхитил, — написала она в ответ.

— Ты уже нашла для меня самый безопасный алгоритм появления у алтаря?

— Дурак.

— Соглашусь с мешком на голове, в наручниках или пулей в груди.

— Это предложение руки и сердца, Джек?

— Это неизбежность. Но ты же всё знаешь, чёртова ведьма.

 

В том, что Мэри увидела нас вместе ещё во Флоренции, сомнений не было. Другой вопрос, к чему такое развитие событий могло привести. Предсказывать будущее было её ипостасью. Мне оставалось только гадать.

 

— Ты ошиблась, не обещая мне любви, Мэри Кристмас, — окрылённый её ответом, я набрал номер.

— Не спешила бы радоваться на твоём месте, Джек.

— Если меня ждёт смерть от любви – возражений не будет.

— Разбежался. Смерти тебе пока никто не обещал. Ты всего лишь её разносчик.

— Всё уже позади, Мэри, картины с Мадоннами закончились.

— Не зарекайся, Джек. Симптомы смерти бывают самыми неожиданными.

— Кстати, о симптомах, ты не ответила на мой вопрос про вирус. Ты в деле?

— Что изменится, если я скажу «да» или «нет»? – чувствовалось, что она не хочет говорить на эту тему.

— Ничего, но ты же знаешь о моём безграничном любопытстве.

— Свою вину в сложившейся ситуации ты уже подтвердил, Джек. Хочешь знать, кто из нас больше виноват?

— Значит, мы оба несём ответственность. Мне нравится что-то делать вместе с тобой. Даже  гадости.

— А теперь будь внимателен, Джек. Револьвер выстрелит трижды… Минотавр убьёт Тесея… Твоя бабочка вылетит…

Классика жанра. Мэри выдала три пророчества и бросила трубку.

С третьим всё было более или менее понятно. Ту самую бабочку я встретил, оставалось дождаться обычной из барабана Сансары. Можно было фантазировать о сопутствующем мистическом или романтическом флёре, но было не до этого. Первые два предсказания вызывали тревогу. Стреляющий револьвер и прямое указание на убийство. Минотавра с Тесеем можно было рассматривать в качестве иносказания. Знакомых с похожими именами не было, персонажей в моей живописи или перформансах – тоже. Оставалось сконцентрироваться и искать подсказки в окружающей реальности. Времени оставалось немного — предсказания Мэри всегда сбывались стремительно.

 

Долго не мог объяснить неприятный осадок. Что-то в словах ведьмы не давало мне покоя. Предположил, что всему виной револьверные выстрелы – всегда терпеть не мог оружия и всего, что связано с войной. Но это оказалось не совсем так. В моей детской версии мифа об  аргонавтах Минотавр всегда убивал Тесея. Мне это казалось справедливым. Будучи изгоем в школе, я сочувствовал заточённому в подвалы Кносского дворца Минотавру. Иному. Не плохому и не хорошему, просто иному. Игрушка в руках богов и людей, по мнению мальчишки, имела право на сострадание. Минотавр не просил создавать его таким, не требовал жертв. В моём мифе он расправлялся с Тесеем, переплывал на материк и бежал на север Балканского полуострова. Светлый заступался за Тесея, просил изменить сценарий, чтобы никто никого не убивал, но Хамелеон настаивал: за боль, причинённую Минотавру, кто-то должен был ответить. Было неожиданно и неприятно, что предсказание Мэри коснулось этого мифа. Возникло предчувствие, что мне лично придётся ответить за эту смерть.

 

ххх

 

В одной из бесконечных семейных ссор Перси на миг потерял самообладание и серьёзно меня подставил — рассказал Рэйчел, что это я сдал её в истории с оффшорным шантажом. Умнее ничего не мог сделать. Хорошо, что признался заранее. Имело смысл усилить меры предосторожности при наших с ней встречах. И без того приходилось держать подальше от Рэйчел колющие и режущие предметы, теперь же стоило ждать опасности в более широком диапазоне. Зная о её пристрастиях к ядам и отравляющим веществам, теперь съесть или выпить в их доме точно ничего было нельзя. Не верилось, что она  способна была такое простить. Самым разумным казалось просто прекратить визиты, но меценат настаивал, напирая на то, что он, отдавая всего себя, устраивает премьеру моего перформанса в невообразимых условиях карантина. Отказать было невозможно.

 

Полной неожиданностью явилось письмо от Бьянки. Ни приветствий, ни объяснений, даже не представилась. Короткий текст: «Как вы можете это объяснить»? и два вложенных файла с фотографиями картины «Укрощение Мадонны» до и после моего недавнего вмешательства. Учитывая моё авторство и криминальную драму, связывающую картины с убийствами женщин, вынужден был ответить. Кроме того, в момент покушения на Бьянку я не просто был рядом, а ещё и спас её, вовремя отобрав нож у Марио. Попробовал отшутиться, в ответ написал: «Мистика» и поставил рядок разнообразных пугающих смайликов. Её следующее письмо прилетело мгновенно: «Мне не смешно».

Следствие было завершено. Марио оставили под присмотром семьи, отрядив ему в сопровождающее пару крепких санитаров, сменяя друг друга, они наблюдали за подопечным круглосуточно. Бьянка, судя по всему, выписалась из больницы, пришла в себя и приступила к собственному расследованию.

«Все мои действия, дорогая Бьянка, отражены в протоколе допроса – можете запросить у карабинеров. Об изменениях в картине только что узнал от вас. Не представляю, что это могло быть. Если выясните подробности – буду благодарен за информацию. Меня это тоже волнует». Ответом было сухое «ОК».

И ни единого слова благодарности своему спасителю.

Оставалось надеяться, что карантин, а в Италии он оказался самым суровым в Европе, помешает ей копаться в подробностях. Уличить меня в чём-либо она точно не могла. Даже если бы сподобилась на химическую экспертизу и обнаружила на холсте слой свежей краски,  Но снова видеть в моём доме инспектора Глоссбери с его осточертевшей теорией совпадений — откровенно не хотелось.

 

ххх

 

Ночью перед премьерой мне показалось, что у кармической рулетки должна быть своя мелодия. Я просверлил несколько небольших отверстий, такого диаметра, чтобы не вылетели бабочки, в разных частях барабана. Начав вращение, колесо Сансары наполнило мою мастерскую таинственными дрожащими звуками. Они сплетались в нелогичную навязчивую мелодию неуверенности и напряжённого ожидания. Ускоряясь, мелодия ознобом проникала под кожу, окончательно разогнавшись, сводила всё тело судорогой.

Утром великий и ужасный коронавирус на несколько часов был вытеснен из британского медиа пространства перформансом «Эффект бабочки». Все говорили и писали только о нём. Электронная очередь выстроилась минимум на месяц за первые минуты с начала продажи билетов. Спекулянты тут же приступили к торговле местами в этой очереди. Гений менеджмента и логистики – лорд Персиваль – организовал всё просто и элегантно. Даже за галерею платить не стал – решил устроить действо в холле своего лондонского особняка. Купивший билет поклонник современного искусства подъезжал ко входу в дом лорда, электронный механизм открывал перед ним дверь, в противоположном конце холла у барабана Сансары – на карантинном расстоянии — его ждал Феличе в костюме демона Ямы. У двери участник перформанса брал со стеклянного столика золотое яйцо – шарик и начинал неторопливо двигаться в сторону рулетки. Одновременно Феличе раскручивал барабан, постепенно увеличивая скорость вращения. Если в начале гость мог разглядеть в зеркалах по бокам конструкции своё отражение, то по мере приближения в его глазах всё сливалось в адских хоровод бессмысленных перерождений. Подойдя к рулетке, он бросал шарик и ждал, пока тот остановится. Феличе открывал выпавшую ячейку, выпускал  бабочку, и мгновенно закрывал снова. Бабочка садилась на голову, на грудь или на плечо выбитого из реальности зрителя. Некоторые откровенно зависали, и демону Яме всякий раз приходилось напоминать, что сейчас здесь будет дезинфекция – и пора уходить. На каждого посетителя уходило примерно по десять минут, учитывая обработку помещения между сеансами.

Прямую трансляцию в интернете смотрели десятки миллионов человек, включая меня. Наблюдать неповторяющиеся оттенки волнения, страха, паники, ужаса – это неотвратимое крещендо эмоций, столкнувшегося с самим собой человека – было удивительно интересно. На моих глазах подсознание брало верх над отформатированными человеческими мозгами. Самые отъявленные скептики готовы были упасть на колени и молиться, но не могли понять кому, а от этого панический ужас только усиливался. До рулетки доходили не все, примерно четверти гостей дома лорда-мецената было достаточно погружения в хоровод Сансары – больше выдержать не могли, они начинали пятиться на плохо повинующихся ногах и покидали перформанс.

 

Прошло часов пять или шесть – то есть рулетка была раскручена уже минимум раз тридцать, а в Интернете не было высказано ни одного мнения или комментария от участников. С коммерческой точки зрения это было не очень здорово, но для создателя лучше комплимента представить было невозможно. Люди переживали и пытались осмыслить произошедшие с ними метаморфозы. Обычно любые культурные мероприятия обрастают словесной интернет-шелухой в считанные мгновения после начала. Желающие выразить своё никому не интересное мнение, не всегда дожидаются, пока опустится занавес.

Первый комментарий об «Эффекте бабочки» появился ближе к полуночи. Он был пустым, дурацким, но искренним, учитывая, кто высказался.

— Моя жизнь никогда не будет прежней… — написал чужую избитую шутку известный обычно умничающий арт-критик, оказавшийся у колеса Сансары одним из первых.

 

ххх

 

Новых бабочек ежедневно подвозили большими коробками. Поток желающих попасть на перформанс не иссякал. Трансляция имела успех, но вывести публику на разговор не удавалось. Невозможно было поверить, что причиной молчания могла стать изоляция, напротив, карантин окончательно развязал сетевые языки.

 

— Что мы сделали не так? – волновался из-за отсутствия комментариев лорд Перси.

— Не знаю, но впечатление, что заговор молчания работает на нас, — я указал на цифры, отражавшие аудиторию трансляции в углу экрана компьютера, они выглядели впечатляюще.

— Получается, что мою просьбу сделать перформанс про навсегда изменившийся мир, ты всё-таки выполнил? Заткнуть пасть интернету можно только в ином измерении.

— Выходит, что так. Но я пока сам ничего не могу понять.

— Это нормально, Джек, иногда гений не осознаёт смысла и величия своего творения. Мне кажется, я наблюдаю именно такой случай, — обычно с разговоров о моей гениальности он начинал просьбы уестествить его жену.

— Кто знает… — а эта реплика всегда означала мою не стремительную, но неотвратимую капитуляцию.

В кабинет лорда ввалился раздражённый Феличе в костюме Ямы:

— Дорогой, мне надоело целыми днями прыгать вокруг барабана в костюме быка. Друзья смеются – минотавром обзывают. Давай, заменим меня на статиста и наденем на него маску. Пусть все думают, что это я.

— Ты бросил рулетку Сансары? – удивился я.

— Обед, Джек! Кстати, минотавры питаются человечиной. Кого из вас сожрать?

— Меня, — распахнул объятия Перси.

— Если найдёшь мне замену, дорогой.

— А вдруг весь перформанс на тебе держится? –  меценат обнял любовника.

— Вот и проверим. Не будет работать – так и быть, вернусь.

— Хорошо, милый, пойду, позвоню в актёрское агентство, пусть завтра кого-нибудь пришлют.

Предсказание Мэри о Минотавре, убивающем Тесея, холодком пробежало по спине.

— Феличе, у тебя есть знакомый по имени Тесей?

— Даже не знаю, у меня их  столько, что… — ледибой задумался, видимо перебирал в голове друзей.

— Попробуем сузить круг, поищи среди греков, — подсказал я.

— Есть пара греческих пидоров: Ираклис и Димитрос, Тесеев нет.

— Кто спрашивает о Тесее? – вернулся лорд Перси.

— Так, пустой разговор, не обращайте внимания.

— Если что, Тесеус – моё второе имя, отец был поклонником античных мифов. Я Персиваль Тесеус Бертрам Ламюэль…

— Можете мне не верить, но постарайтесь дослушать до конца, — перебил я лорда, не позволив ему перечислить все свои имена и титулы.

История о предсказаниях Мэри получилась довольно длинной и не очень убедительной. Я старался максимально купировать мистику, оставить только факты, но всё равно постоянно скатывался в потустороннюю реальность. Феличе слушал будто сказку, ухмылка Перси была полна скептицизма.

— Джек, история красивая, но неужели ты можешь себе представить, что я способен убить моего масечку? — Феличе поцеловал лорда-мецената.

— Наверняка это путаница. Мало ли на свете Тесеев. Да и минотавров тоже. В Ист-энде наверняка настоящие водятся. И вообще сплошная фантастика. А уж если подумать о нас с Феличе…

— Масечка, — они снова поцеловались.

Действительно, допустить такое убийство в нашей Вселенной было невозможно. Кто угодно, только не Феличе, и не лорда Перси. Скорее Англия падёт.

Увлечённые моим рассказом, эти голубки затеяли игру: в шутку придумывали способы расправы над меценатом – один страшнее другого. До таких перформансов я бы никогда не додумался.

— Я свяжу тебя, возьму гранату, выдерну чеку и засуну гранату тебе в задницу,- фантазировал ледибой.

— Ты же знаешь мою задницу, она сможет удерживать гранату довольно долго, пока не подоспеет помощь, — возражал лорд.

— Не забывай, я волью в тебя лошадиную дозу слабительного, — уточнял Феличе.

— Допустим, — принимал поражение Перси.

— Или свяжу…

— Снова свяжу? Повторяешься, – мне захотелось прервать их нездоровую игру.

— Ты дослушай, Джек. Свяжу, накормлю виагрой и посажу  сверху… Ангелу Меркель!

— Лучше Рэйчел – это верная смерть, — подсказал я ледибою.

— Джек, ты совсем фашист! – восхитился Феличе.

— Кстати, о Рэйчел… — вспомнил лорд Персиваль наш прерванный разговор и красноречиво посмотрел в мою сторону.

 

И кто дёрнул меня за язык?..

 

Феличе отправился обратно к барабану Сансары изображать демона загробного мира, Перси, взяв с меня обещание посетить Рэйчел, углубился в калькуляцию прибыли. Ехать домой не хотелось – там было очень неспокойно. Приветливая и покладистая Перл – это продолжалось уже несколько дней — была страшнее закрытой школы для мальчиков. В её нормальности сквозило что-то зловещее, приближающее роковой финал.

— Да, милый, конечно, дорогой, ты прав, только скажи …

Было очевидно, что она не в состоянии пережить обретённую мной гармонию. Мы вместе создавали наше семейное несчастье. Сажали, поливали и пропалывали боль, удобряли её злом, ненавистью или безразличием. Обычные семьи так строят дома, рожают детей, растут по карьерной лестнице, входят на пенсию и отправляются путешествовать. Наша пара была близка к заслуженной пенсии и путешествию по достопримечательностям ада, а я вдруг решил, что хочу другого сценария. Прощается ли такое? Не думаю. На всякий случай я перечитал завещание и внёс несколько небольших уточнений – захотелось поучаствовать в восстановлении одной маленькой сербской деревни.

 

Наблюдать за реакциями людей, купивших электронный билет на перформанс «Эффект бабочки», я перестал спустя неделю после начала представлений. Первые восторги от разнообразия эмоций прошли, наступило тягостное понимание, что сценариев в человеческой жизни всего три, а финал один.

Я и не подозревал, что всё так ужасно и бессмысленно…

Я подозревал, что всё так ужасно и бессмысленно, но не до такой же степени…

Я знал, что всё ужасно и бессмысленно, но чтобы окончательно и без света надежды…

Манипуляции с шариком-яйцом дошедших до барабана уже не увлекали, а вылетающая бабочка не радовала. Перформанс оказался довольно жестоким. Он подводил к неразрешимой дилемме: врать себе дальше – или свихнуться рассудком в попытках изменить неизменяемое. В эту рулетку пока проигрывали все.

 

Обсуждение перформанса в сети наконец началось. И сразу довольно шумно.  Журналисты из «Таймс» собрали консилиум из так называемых экспертов. Кого среди них только не было. Психологи, священники всех конфессий, популярные актёры, медиумы, гипнотизёры, военные, экзорцисты, даже один шаман Вуду.

Положительных отзывов не было, что стремительно повышало рейтинг. Меня обвиняли в сделке с дьяволом, работе на северо-корейскую разведку, финансовой афере, распространении коронавируса, вмешательстве в ДНК и подготовке теракта. Самую разумную версию, что было совершенно неожиданно, выдвинул эксперт от культа Вуду. Он разглядел в чередовании зеркал и образов, вращающихся на барабане Сансары, зомбирующий эффект. По его мнению, последовательность изображений была способна парализовать человеческую волю и подчинить рассудок злоумышленнику, то есть мне. Шаман заявил, что создать подобную адскую машину без вмешательства духов зла просто невозможно.

Теория зомбирования меня заинтересовала. Она выглядела логичной и возможной. В конце концов, хороший фильм, меняющий сознание зрителя – это последовательность образов. Про эффект телевидения можно и не вспоминать – девяносто процентов населения земли благодаря ему превратились в зомби. Гипнотизёры в своей работе пользуются всевозможными психоделическими вращалками. Создавая барабан, ничего подобного я, естественно, не планировал. Наоборот, это было предельно простое и внятное высказывание: вот вам зеркала, чтобы увидеть себя, вот – классические картинки того самого колеса Сансары. Литературщина в чистом виде. Другой эффект от этого видеоряда мог быть достигнут только случайно. Или я действительно продал душу дьяволу северо-корейской разведки.

 

Решив присмотреться к барабану с этой точки зрения, я повернулся к монитору с трансляцией перформанса. На экране увидел Руслану, переступающую порог дома лорда Перси. В лёгком платье цвета топлёного молока она была элегантна и аппетитна. Руслана огляделась, следуя инструкции с сайта перформанса, взяла шарик и двинулась в сторону Феличе. Мне почему-то хотелось остановить её. Удержать. Не пустить в добрый светлый мир её иллюзий тяжёлое осознание безысходной реальности. Пока размышлял, насколько странно это будет выглядеть для зрителей трансляции, было уже поздно. Она бросила шарик и замерла у барабана с полными ужаса глазами.

Хотелось, чтобы это скорее закончилось. Метание шарика по колесу рулетки, казалось, длилось вечность. Он замер в ячейке с номером «36». Феличе выпустил из барабана очаровательную бабочку. Розовую с голубым отливом. Она подлетела к Руслане, села на подставленную ладонь. Наблюдать эту сцену было невообразимо больно, оторвать от экрана взгляд – невозможно. Продолжая проклинать себя, я надеялся на чудо, хотя прекрасно понимал, что оно невозможно.

Руслана аккуратно поворачивала ладонь, чтобы разглядеть бабочку со всех сторон. Ужас в её глазах постепенно сменился удивлением. Спустя мгновение, она подняла взгляд на Феличе и улыбнулась.

Руслана обыграла казино «Сансара». А я проиграл эту удивительную женщину своей глупости. Но, благодаря этой улыбке, всё равно чувствовал себя счастливым. Счастливым?

 

Однажды Светлый объяснил избитому одноклассниками Хамелеону, что счастье – это не состояние, длящееся час, неделю или год. Счастье – это череда чудесных мгновений, вырванных у обыденности или несчастья. За них нет смысла сражаться, их невозможно купить или выменять. Мгновения счастья можно только ощутить и запомнить. Чем больше твоя душа переживёт таких мгновений – тем меньше времени будешь тратить на осознание себя несчастным.

Чтобы это понять,  Хамелеону понадобилось почти сорок лет.

 

ххх

 

Визита к Рэйчел я откровенно побаивался. Её регулярные и крайне изобретательные покушения на мужа, казалось, не оставляли мне шансов на выживание. Но у нас с лордом Перси было принято держать слово. Дурацкий кодекс чести мог выйти мне боком. Мою привычную охрану из-за карантина Скотланд-Ярд отозвал. Думал, нанять частного детектива, спрятать под рубашкой микрофон, но отказался от этой идеи, если доживу до изнасилования, в постели всё равно окажусь голым – ничего не спрячешь. Сравнив ситуацию с «русской рулеткой», пришёл к выводу, что в барабане моего револьвера был не один патрон, а пять из шести возможных.

По дороге купил бутылку вина и коробку бокалов в качестве подарка Рэйчел. Решил, если сам распакую, своей рукой налью – шансов не быть отравленным прибавится. Хоть что-то.

Я боялся не смерти – Мэри мне её пока не обещала. Но про состояние комы или инвалидность в предсказаниях ничего не говорилось. А это бывает куда страшнее.

В этот раз псевдосемейная иллюзия наиболее ярко была выражена в реквизите. Рэйчел неизвестно где раздобыла сонмище безделушек – копии тех, что стояли на полках в моей мастерской и гостиной. Я привозил их из путешествий: игрушечные шарманки, нэцке, фигурки котиков, миниатюрные копии достопримечательностей. На дубликате трубки, которую я давно не курил, Рэйчел даже повторила скол на мундштуке. Её педантичностью можно было бы восхититься, если бы не пугал вопрос: где она раздобыла предметы, собранные мной по всему свету? Или в Лондоне за те две недели, что мы не оставались наедине, можно найти что угодно?

Рэйчел провела для меня экскурсию по этой выставке копий и с внимательно выслушала благодарности. Других отступлений от классического сценария наших встреч не было — она пригласила к столу на террасе.

Мы могли хором произнести фразу: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю» и перейти к действию. Она – к расправе, я – к обороне или побегу. Вместо этого мило болтали о пустяках, обсуждали «Эффект бабочки», перемывали кости общим знакомым. Никогда лондонские сплетни не звучали столь пронзительно. Рэйчел чувствовала запредельный градус моего напряжения и откровенно наслаждалась. Открывая вино и коробку с бокалами, я краем глаза наблюдал за ней, казалось, вот-вот лопнет от смеха. Сдержалась.

В остальном всё было относительно привычно. Примерно через час я даже начал слегка успокаиваться.

 

— А дети поехали к маме, — неожиданно громко произнесла Рэйчел.

 

Показалось, невидимый суфлёр подсказал в её наушник текст из другой пьесы. Что-то явно пошло не так. У них с Перси никогда не было детей. Догадался почти мгновенно – эти слова были командой неизвестному мне сообщнику. Некто невидимый включил музыку: Прокофьев, «Монтекки и Капулетти» из балета «Ромео и Джульетта». Гениальное, но очень затасканное в медиа-пространстве произведение, в доме лорда Перси в тот вечер звучала вполне уместно, даже пронзительно.

В Рэйчел произошла неожиданная перемена. Будто она дошла до барабана Сансары и осталась наедине с бездной. Стеклянный взгляд и несвойственное ей спокойствие.

 

— Дорогая, может быть, отложим ужин, съездим к океану? Будем любоваться закатом, – это была её самая любимая из моих реплик.

— Всегда мечтала поехать с тобой к океану, — монотонно произнесла она, встала из-за стола и навела дуло револьвера мне в лоб. — Но у нас сегодня другие планы, — с металлом в голосе продолжила совсем другая Рэйчел – властная и обжигающе холодная.

— Шалунья, — я натужно улыбнулся, меня испугал неожиданный покой в её взгляде.

— Хватит кривляться, Джек. Наши игры подходят к концу. Скоро финал.

— Что случилось? Обычный вечер, всё по-прежнему.

— Какая же ты сволочь, — Рейчел уронила револьвер на стол и упала в кресло. Ей стало невыносимо дальше изображать из себя роковую женщину, запала хватило на считанные секунды, она расплакалась и приняла привычный образ трагической жертвы. – Думаешь, я не понимаю, почему ты со мной спишь?

— Думаю, понимаешь.

— Дело не в деньгах Перси. Ты давно заработал себе на беспечность.

— Точно не в них. Пошли в спальню? – обычно это срабатывало.

— Джек, я всегда была готова отдать жизнь за тень идеи в твоей волшебной фантазии. А ты предал меня. Предал.

— Роскошный триллер превратился в мелодраму, Рэйчел, может быть, я поеду домой? – почувствовав, что она надломилась, решил дожать и вырваться, пока будет приходить в себя.

— Встать! Руки за спину! – очередной перепад настроения заставил её снова схватиться за револьвер.

— Надеюсь, в спальню? – я проклинал себя, что не забрал оружие, пока была возможность.

— Одну секунду, дорогой, — она взяла со стола телефон, несколько раз коснулась его пальцем и удовлетворённо улыбнулась. – Бум, бэби! Привет от лорда Персиваля! А теперь в спальню.

— Наконец-то, — мне показалось, что секс снимет напряжение.

 

По бесконечной лестнице мы поднимались молча. Пока я раздевался и укладывался в постель, Рэйчел держала меня на прицеле.

Никогда прежде женщина не сидела на мне верхом, приставив револьвер к моему лбу. Опыт оказался неожиданным и крайне неприятным. Было странно, но это пугало и возбуждало одновременно.

 

— Никогда бы не подумала, что тебе понравится, — Рэйчел несколько раз качнулась из стороны в сторону.

— Сам удивляюсь, у меня такое впервые.

 

Она закрыла глаза и несколько минут переходила от поскуливаний к постанываниям. Монотонные движения бёдрами, казалось, постепенно усыпляют её. Необходимо было сбросить Рэйчел с себя и попытаться выхватить оружие. В стремлении освободиться я резко выгнул спину. И тут же пришлось замереть – раздался выстрел, пуля раскрошила спинку кровати над моей головой.

 

— Лежать, Джек! – скомандовала Рэйчел.

— Только не волнуйся, дорогая, лежу и не шевелюсь.

— Вот и молодец. Хороший мальчик. Милая, твой выход, — крикнула она в сторону открытой двери спальни.

— С нами будет кто-то ещё? – страх уступил место удивлению, никогда не ожидал такого от ревнивой Рейчел.

— Вуаля! – под повторяющуюся в десятый раз музыку Прокофьева в спальню впорхнула Перл, от неё подобного я ждал ещё меньше.

— Удивили, девочки…

— Не спеши удивляться, всё только начинается, — Перл принялась неторопливо раздеваться.

— Всегда об это мечтал, — соврал я, пытаясь заставить себя поверить в реальность происходящего.

 

Невероятно. Непостижимо. И трагично. Сколько времени им понадобилось на создание этого перформанса? Когда и кому пришла в голову идея? Больше всего удивляло, что эти фурии вообще умудрились вступить в диалог. За последние десять лет они, кроме «привет», не проскрипели друг другу зубами ни единого слова. А тут вдруг оказались в одной постели с предметом конфликта. Вспомнил, что не так давно видел их мирно беседующими. Тогда я не придал этому значения. А стоило. Возможно, в тот момент они обсуждали подробности.

Слаженности в действиях Перл и Рэйчел не было совсем. Постоянно мешали друг другу, толкались, пару раз стукнулись лбами. Могли бы из уважения ко мне посмотреть порно, поучиться любви втроём. Ещё хуже им удавалось скрывать взаимную ненависть – от неё они избавиться не смогли. Тут бы никакая порнуха не помогла. Но в таком случае я переставал понимать цель проекта. Для кого это отвратительное и надрывное шоу? Ни в чём более трагичном и одновременно нелепом мне участвовать не приходилось. Если бы не револьвер – Рейчел не выпускала его из рук – давно встал бы и удалился.

Наверное, я довёл ситуацию до точки кипения. Ядерные физики называют это «критической массой» — запускается необратимая реакция, которая уже не нуждается в стимулах. Рэйчел не простила, что я расстроил шантаж, обещавший кардинально изменить её жизнь. Перл не могла смириться с обрушившимся на меня счастьем. Учитывая, что кризис назревал давно, а за последнее время ситуация сгустилась из-за вынужденной изоляции – всё выглядело логично. Включая меня в этой постели. Сам того не желая, этот сценарий написал я, Перл и Рэйчел просто доиграли его до конца – привели к трагическому финалу наш треугольник ненависти.

Возможно, катализатором выступил барабан Сансары. Судя по реакциям публики, он уничтожал последние иллюзии и срывал маски вместе с кожей лица. Страшно было представить, что Перл и Рэйчел увидели, приближаясь к нему. В тот момент показалось, что именно перформанс спровоцировал их на это безумие.

Чувство горечи, переливающееся всеми оттенками вины, угнетало больше, чем нацеленный на меня револьвер. Получалось, что именно я довёл их до безумия. Хотелось считать, что они сами виноваты. У обеих был выбор. Я не гипнотизировал и не шантажировал. Всё происходило добровольно. Но избавиться от чувства вины мне не удавалось.

Рейчел в очередной раз уступила меня Перл, будто велосипед – покаталась и вернула. Его величество FuckSharing во всём великолепии и максимальной концентрации. Рэйчэл провела языком по стволу револьвера, потом принялась дулом рисовать только ей известные узоры на моей груди. Её взгляд сиял торжеством победительницы. Я вспомнил, что говорила мне Мэри, и всерьёз испугался. Револьвер выстрелит трижды. Один выстрел уже был. Нас трое. Если события будут развиваться по самому трагическому из возможных сценариев, выживет кто-то один. Рейчел оставила меня в покое и переключилась на Перл – теперь она нежно играла с сосками моей жены дулом револьвера. Потом провела им вверх по груди, шее, щеке… и выстрелила ей в висок. Перл дернулась и повалилась на бок.

Когда шок отступил, и я начал что-то осознавать, Рейчел уже скакала на мне верхом. Неужели я умудрился не потерять эрекцию? Или это было следствие шока?

 

— Ты что наделала, сука?! – я попытался столкнуть её с себя.

— Уверен, милый? – револьвер упёрся мне в грудь.

 

Рэйчел не отрываясь смотрела на меня, торжество в её взгляде стремительно вытеснял ужас. Мгновение, и этот взгляд уже нельзя было назвать человеческим. Обезумевшее животное, демон, вырвавшийся из ада. Её оргазм впервые за долгие годы не был имитацией, или мне от испуга так показалось? Прорычав с минуту, она замерла.

 

— Я могу встать, Рейчел? – показалось, что она выдохлась, и жуткий перформанс, наконец, закончилось.

— Ты ещё  не всё увидел, дорогой, — она засунула дуло револьвера себе в рот и выстрелила. Инерция выстрела сбросила её с меня.

 

Дальнейшее происходило будто не со мной. Казалось, я досматриваю плохой спектакль, сейчас будет занавес, надо поспешить в гардероб, чтобы не толкаться в очереди.

Почему никто из актёров не вызывает в полицию?

Надо позвонить Перси. Револьвер выстрелил трижды, получается, что Феличе должен его убить. Если уже не убил? Их предсказание было вторым по счёту.

Ни Перси, ни Феличе на звонки не отвечали. Одевшись, наконец, решился позвонить в полицию.

Приехали быстро. Зачитали права, нацепили наручники. Будто в школу вернули. Ощущение несвободы в сочетании с паникой. Наручники оказались неожиданно лёгкими и тёплыми. Всегда казалось, должно быть наоборот. Они позвякивали в такт моим шагам. Пытался услышать в этих звуках рождественские мелодии, но не получилось. Наверное, их там не могло быть.

 

В детстве Светлый учил Хамелеона слышать музыку во всём: от какофонии автомобильных гудков в лондонских пробках, до потрескивания электрических проводов или скрипа рассохшегося паркета. Он объяснял это с помощью идеи Света как материи Вселенной. Хамелеон долго не мог понять, что мир в той же степени состоит из музыки, пока однажды не услышал прихрамывающий вальс эскалатора на Гринфорд стейшн. Для всех остальных это был обычный скрип старого деревянного эскалатора метро. А я, сам того не замечая, начал пританцовывать. Мама, вопреки обыкновению, меня не остановила – почувствовала, что со мной произошло нечто особенное. Со ступенек эскалатора в городскую симфонию спрыгнул совсем другой человек. В тот день я чудом не захлебнулся окружающей меня музыкой. Играло и пело всё. Мелодии Лондона окутывали, щекотали,  пролетали сквозь меня. Они толкались и щипались, дразнились и заставляли в благоговении замереть. Моё отвращение к музыке, вызванное этюдами Черни, мгновенно улетучилось. Хотелось запомнить все мелодии, до единой, но их было слишком много. В памяти остались только вальс деревянного эскалатора и грустный вздох погасшей свечи: она набрала воздуха, чтобы петь дальше, но обнаружила, что ноты закончились.

 

ххх

 

— Ты не знаешь, что случилось с моим Перси? – Феличе бросился ко мне, едва перед ним открылась дверь в камеру полицейского участка.

— Насколько мне известно, ты убил его, — информации у меня не было, но в предсказании Мэри я не сомневался.

— Господи… — он облокотился о стену, съехал на пол и расплакался.

 

Проводив последнего гостя перформанса, Феличе и Перси уединились в спальне. В программе того вечера у них было освоение свежих секс игрушек. Курьер доставил диковинные гаджеты ещё неделю назад, но руки и другие части тела до них пока не доходили. Всё было хорошо, пока одна из игрушек не взорвалась у лорда прямо в заднице.

 

— Сами накаркали, чёртовы идиоты, — я вспомнил их импровизацию на тему убийства Перси. – Вот искусственный член и замкнуло.

— Джек, это было не короткое замыкание, а серьёзный взрыв. Поверь, я в детстве насмотрелся, как взрываются мины и гранаты. Могу отличить тротил от петарды.

— Хочешь сказать, что некий маньяк из секс-шопа начиняет фаллоимитаторы взрывчаткой Си-4?

— Я говорю, что видел. Эта бомба запросто могла убить нас обоих. Перси принял удар на себя.

 

Мне вспомнилась фраза Рэйчел: «Бум, бэби! Привет от лорда Персиваля». При этом она отправила с телефона какое-то сообщение. Взрывчатку можно было привести в действие дистанционно. Неужели её последнее покушение на мужа удалось?

Оставалось убедить полицию это доказать, чтобы избавить Феличе от тюрьмы.

 

— Он был такой хороший… любил меня… заботился обо мне… — всхлипывал ледибой. – Я тоже, наверное, его любил… Любил…

— Рейчел убила Перл и застрелилась, — решил отвлечь Феличе от страданий.

— Господи, Джек! Мы с тобой остались одни…

— Вдвоём. Так звучит оптимистичнее.

Феличе о чём-то глубоко задумался, даже перестал плакать, потом сказал:

— Ты знаешь, я рад за них. Отмучались.

— За кого именно, Феличе?

— За Перл и Рэйчел. Они жили в аду, а теперь… В рай их, конечно, не пустят, но в реальном аду им будет вполне… Точно лучше, чем такая жизнь.

— Возможно… А Перси…

— Масечка… — всхлипнул Феличе, по его щекам снова потекли слёзы.

 

Феличе увели на допрос. За мной пришли спустя пару минут. Отпечатки пальцев, парафиновый тест, бесконечно повторяющиеся вопросы. Инспектор Глоссбери, казалось, был обрадован моему появлению. Не иначе, хотел оторваться по всем своим подозрениям и припомнить мне все совпадения. Я был настолько шокирован и подавлен, что забыл о своём праве на адвоката. Вспомнил только в тот момент, когда услышал очередной вопрос по делу об убийстве во Флоренции. Допрос мгновенно прекратился – меня отпустили, обязав не покидать Лондон. В условиях карантина это прозвучало забавно.

 

— Джек, можно приехать к тебе? – Феличе оказался на свободе, когда я уже добрался до дома. – Не могу оставаться в одиночестве.

— Жду.

— Вискарь?

— Непременно!

 

Безделушки с полок в гостиной исчезли все до единой. Оказывается, Перл перевезла их к Рэйчел. Наверное, сочла подходящими декорациями для финальной сцены нашей трагедии. Их места заняли фотографии Перл. Если двигаться вдоль книжных полок, по кругу опоясывающих мою гостиную, можно было проследить все изменения, произошедшие с ней за последние двадцать два года. Счастливая девушка с горящими глазами с каждым следующим шагом увядает, постепенно превращается в несчастную женщину, а ту методично добивает безумие. Последняя фотография этого адского круга будто ударила в солнечной сплетение, даже дыхание сбилось. Она была сделана недавно, не раньше позавчерашнего вечера – я понял это по сверкающему серебром шарфу – сам расплачивался с курьером за доставку. На снимке Перл выглядела абсолютно счастливой, её улыбка сияла. Это счастье не было искусственно создано с помощью компьютерных технологий, я убедился в этом, внимательно изучив фотографию. Для начала она попросила бы убрать морщины, но все они были на месте. Отсутствовал макияж, что совсем не увязывалось с моими представлениями о жене. Первой мыслью было убрать фотогалерею с полок. Избавить себя от лишних страданий. Но этим снимком Перл заманила меня в своё последнее издевательство. Раз за разом я проходил по этому кругу, будто вращался в чреве барабана Сансары. Меня выпустил на свободу звонок в дверь – приехал Феличе.

В ту ночь я закончил его портрет. Необходимо было увидеть горе, отчаяние и решение жить дальше, ранее мне их разглядеть не удавалось.

О смертях старались не упоминать, замолкали, едва кто-то из нас соскальзывал на эту тему. Напились до звероподобия – подрались до крови – обнялись и расцеловались взасос. Обоим нужна была эмоциональная разрядка.

 

— Джек, когда всё закончится, ты будешь приезжать ко мне в Сербию? – спросил Феличе глубоким утром, когда  наступила иллюзия трезвости.

— Хочешь сбежать, Сречко? – из закоулков памяти я выскреб его настоящее имя.

— Нет, вернуться.

— Ты обещал оторвать мне яйца, если я назову тебя в Лондоне сербским именем.

— Сречко Караджич клал на ваш Лондон, — для убедительности он извлёк из штанов член и положил его на мою прошлогоднюю инсталляцию «Букингемская мистерия». Она впервые понравилась автору: показалась более вербальной, но менее скучной. Среди членоподобных шапок бифитеров его арт-объект выглядел вполне органично.

— Можешь объяснить, почему назвался Феличе, а не Хэппи, Джой или Лаки?

— Это была идея Перси, он утверждал, что мигрантам здесь открыто больше дорог. А ещё в моём детстве была итальянская песня «Феличита». Набери мой номер, она в телефоне играет. Ах, Перси… — в его глазах выступили слёзы.

В мастерскую ворвалась бодрая песня из восьмидесятых. Она показалась неуместной, но сбрасывать звонок я не стал – она заставила Феличе улыбнуться.

— Хочешь страшную тайну?

— Попробуй, Джек. Только я пьяный, и тебе не дам, и сам не смогу тебя трахнуть.

— Речь не об этом. Я про Перси. Он не был геем, просто ты был очень нужен ему.

— Открыл Америку! Думаешь, я не догадывался?

— Он голосовал в парламенте за бомбардировки твоей деревни, — я завёлся и не мог остановиться.

— Я в курсе, Джек. Перси… Мой пупсик…

— Однажды ты бы его бросил, разбил бы ему сердце. Прекрати. Давай радоваться, что он умер счастливым.

— Мой Масечка… Ах, если бы…

 

Феличе попытался возобновить плач по лорду Перси, но заснул на середине фразы о вреде и опасности игрушек из секс-шопа. Я укрыл его гобеленом эпохи Людовика XVI и отправился спать.

 

ххх

 

Допросы проходили в формате видеоконференций: я, мои адвокаты и инспектор Глоссбери. Его интересовали детали, мне беспрестанно приходилось покадрово воспроизводить события трагедии. Будто фильм об этом снимал. Казалось, инспектора развлекает эта история.

Перформанс «Эффект бабочки», вопреки требованиям обладателей билетов, был свёрнут. Полиция воспользовалась тем, что наследники лорда Персиваля ещё не вступили в свои права, и отвечать за невыполненную арт-услугу было некому. На меня градом сыпались обвинения в мошенничестве, я переадресовывал их Скотланд-Ярду.

 

Похороны Перл, Рэйчел и Перси в условиях карантина прошли лаконично. На кладбище при церкви, расположенной недалеко от загородного дома лорда, кроме нас с Феличе были только могильщики в медицинских масках. Любой музей современного искусства, увидев Феличе в трауре, с распростёртыми объятиями принял бы его в качестве экспоната: короткое чёрное платье с глубоким вырезом, очки с розовыми стёклами и реки смытой слезами туши по щекам. Он дрожащей ладонью вцепился в мой локоть и не отпускал, пока все манипуляции с гробами не закончились.

Это был самый скучный перформанс из всех, что я видел. Подлый и пошлый. Он не приносил покоя, не вызывал скорби. Просто подкармливал нашими деньгами ритуальную индустрию, не более того. Но похороны – часть сковывающей нас формы, о которой говорил лорд Персиваль, её финал-апофеоз. Некоторые антропологи утверждают, что осмысленность в жизни нашего вида наступила ровно в тот момент, когда люди начали закапывать умерших в землю. Возможно. Но, думаю, наших предков смущало соседство с разлагающимися трупами – источником заразы. А в дорогостоящее шоу они превратили похороны несколько позже. Как и всё остальное. Если у человека не получает трансформировать что-то мудрое или светлое в оружие массового уничтожения – он превращает его в балаган.

Родители и родственники Перл на моё счастье приехать не смогли – в тот момент просто не знал, что можно было бы им сказать. Мы не общались больше двадцати лет — стоило ли начинать. Подлая пресса смаковала детали долго и с наслаждением. Трагедию назвали моим лучшим перформансом. Была мысль прекратить издевательства через суд, но вовремя остановился, осознав, что дам им лишний повод для перемывания костей. В таких случаях лучше молчать и ждать, пока они накинутся на следующую жертву. А это с каждым днём происходит всё быстрее.

 

Чувство вины обгладывало душу. Пытаясь отвлечься, я переформатировал библиотеку – убрал, наконец, финальную фотогалерею Перл, упаковал её вещи – собирался с окончанием карантина отдать их нуждающимся. Собрал в мастерской барабан «Сансары», когда распорядитель, занимающийся наследством лорда Перси, его вернул. Простые действия помогали собраться с мыслями, но ненадолго. Остановившись, я снова принимался за самобичевание. Казалось, во всём виноват я. Издевался над женщинами, не уследил за Перси и Феличе. Не обратил внимания, не досмотрел, не уберёг, наплевал, не придал значения. Не могу сказать, что скучал по адскому укладу нашей «семьи», я принимал  их смерть в качестве избавления от несчастной жизни, но всё равно не обретал покоя.

 

ххх

 

— Джек, у моего работодателя для тебя заказ, — неожиданный звонок Мэри отвлёк меня от разбора фонотеки.

— Привет, и я рад тебя слышать.

— Привет, Джек Дэниэлс.

— Думал, ты звонишь выразить соболезнования.

— Они тебе не нужны.

— Зря так считаешь, Мэри Кристмас.

— Ладно, перезвоню, когда закончишь себя жалеть.

— Подожди, расскажи о заказе, — испугался, что разговор закончится, мы и без того общались очень редко, будто после признания в любви между нами возникла непреодолимая преграда.

— По твоему профилю, Джек. Мой работодатель решил, что перформанс с коронавирусом пора сворачивать. Финансовый мир под угрозой, может и сосем рухнуть.

— Сами затеяли, а теперь не можете остановить? Молодцы!

— Совет директоров пришёл к выводу, что один перформанс может остановить только другой перформанс. А ты в этой области лучший на сегодняшний день.

— И что я должен делать?

— Назови свою цену, придумай гениальную идею.

— Уже придумал. Апокалипсис. И эффективно, и даже денег платить не надо.

— Слишком радикально, Джек, мне этот мир пока нужен.

— Для чего?

— Не догадываешься?

— Нет, Мэри. Просвети.

— Где же ещё мы с тобой сможем встретиться?

— Могла бы с этого начать разговор…

Хотелось уличить её в хитрости – было очевидно, что Мэри звонила ради последней фразы. Всё остальное было информационным поводом и декорациями, пусть и вполне реальными. Но она уже бросила трубку. Удивило отсутствие предсказаний в финале. Могла хотя бы угадать меню моего ужина, чёртова ведьма. С другой стороны, в тот момент не успело сбыться её предсказание о вылетающей бабочке. Моей бабочке. Было жаль, что не успел спросить об этом Мэри.

 

ххх

 

— Это тебе, Джек, — Феличе привёз два огромных розовых чемодана и поставил их в центре мастерской.

— Что это? – только что закончился разбор завалов, не хотелось снова захламлять пространство.

— Прощальный подарок, — он распахнул чемоданы полные свёртков пупырчатой плёнки.

— Ты куда-то собрался?

— Домой, — его глаза наполнились грустью.

— В Сербию?

— Ага. Мне здесь стало совсем погано. Задыхаюсь.

— Подожди, Феличе, но это же невозможно…

— Я тоже буду тосковать по тебе, Джек. Уже тоскую.

— Речь не об этом. Следствие еще не закончилось. Тебя из Англии просто никто не выпустит. Аэропорты и вокзалы для тебя закрыты.

— Ты не слышал про сербскую мафию или не веришь в коррупцию?

— Собираешься нырнуть в Ла-Манш, а потом пробираться по кустам через всю Европу?

— А ещё, ты плохо знаешь мою сестру Милицу. Это она придумала план и организовала мой побег.

Всё оказалось проще. Его земляки помогли скупить половину чиновников в порту Милфорд Хэйвена и шантажом убедили капитана небольшого торгового судна доставить Феличе в Стамбул в трюме. В турецком порту сербская мафия представлена посерьёзнее – на корабле из Стамбула в Белград ему организовали каюту для VIP персон. Больше всего удивил масштаб личности конопатой Милицы. Девчонка из сербской деревни не уступала самым продвинутым мафиози.

 

— Пара ночей в трюме – это, конечно, неудобно, но через три дня я буду дома, Джек, представляешь? Дома!

— Рад за тебя, но, веришь, не хочу этого представлять. Я здесь останусь совсем один.

— Погнали со мной? Тебе там будут очень рады.

— Обязательно приеду на вашу «Славу» в следующем году, — дал обещание, которое не собирался выполнять.

— Врёшь, — почувствовал Феличе.

— Вру. Что в свёртках?

— Тебе понравится.

 

Невозможно было вообразить: несколько дней спустя, в сербском захолустье у меня будет больше близких людей, чем в огромном Лондоне, где я безумно популярен.

 

— Джек, а мой портрет?..

— Он мне удался.

— Ты начинал писать его для Перси…

— Сначала – да, потом… не знаю.

— Джек, я могу его забрать? Могу?

— Что угодно, только не портрет, — я попытался и не смог представить без него свою мастерскую, будто он был здесь всегда.

— Понимаю… Тогда ты везёшь меня в порт. Послезавтра.

 

Проводив Феличе, с тоской взглянул на чемоданы. Долго не решался приступить к разбору свёртков. Когда, наконец, решился, был крайне удивлён – он вернул мне безделушки, вывезенные Перл. Невозможно было вообразить, чего стоило вызволить их из опечатанного полицией дома лорда Перси. Кроме следа великой и непобедимой сербской мафии мне на ум не пришло ничего.

Подарок оказался очень кстати – моя гостиная будто вернула свою душу. Расставляя предметы по прежним местам, я окончательно успокоился.

Понял это, обнаружив, что моя фантазия вовсю работает над идеей антивирусного перформанса. Предложив Мэри в качестве идеи апокалипсис, я не шутил. Выглядело действительно радикально, но гарантировало эффект. В сложившейся ситуации необходимо было переключить внимание обывателя и прекратить панику. Самое простое решение – вышибить клин клином. Но заменять один страх другим – всегда дорога в никуда. Людям тут же понадобится третий, пятый, десятый и так до бесконечности. Но можно ли отвлечь упивающегося паникой раба масс-медиа, показав ему нечто светлое? Такое не удалось бы даже самому Будде. Пока крутится колесо Сансары – мир не изменится.

Наблюдая за участниками перформанса «Эффект бабочки», я не сомневался, что, увидев кромешный ужас своего бытия, они переставали думать о вирусе. У них возникали более волнующие мысли. Возможно, имело смысл подвести к барабану Сансары всё население планеты? Но это миллиарды людей. И всех загнать на перформанс было бы не реально, даже если написать над входом: «средство от коронавируса».

Идею подсказал соседский кот Зигфрид – он каждое утро заходил ко мне завтракать. Для него уже несколько лет специально покупалась ветчина. Я вспомнил, что пару лет назад, снимая фильм о жизни бразильских фавелл, рассказывал историю от лица бездомного кота. Для убедительности пользовался операторским приёмом «субъективная камера» — когда за счёт особенности съёмки создаётся такой эффект, будто зритель видит мир глазами героя – в том случае бойцового кота Ромарио. Приём не новый, давно придуманный, но работающий. Имело смысл попробовать снять перформанс «Эффект бабочки» в подобном ключе и выложить в Интернет – вдруг получится «вылечить» от вируса хотя бы часть населения Земли. Интернет аудитория у перформанса всё ещё оставалась внушительной.

 

ххх

 

Съёмочная группа примчалась мгновенно. Выслушали пожелания, предложили варианты воплощения моей идеи, смотались за оборудованием. Обсуждая сценарий, мы сошлись на том, что оператор снимает крупным планом руку своего помощника, берущую яйцо-шарик. Потом постепенно приближается к барабану, снимая его «субъективной камерой», чтобы создать эффект присутствия — личного участия для каждого зрителя. Снова крупно руку, бросающую шарик на колесо рулетки. Переключение на «субъективную камеру» до вылета бабочки – и макро-план: бабочка садится на плечо. Всего пять склеек в монтаже.

Свет ставили целую вечность, сняли по двадцать дублей каждого из шести кадров. Отбирали их ещё дольше. Можно было предположить, что они тянут время, в желании содрать с меня побольше денег, но мы договорились об оплате за результат. Казалось, мои телевизионщики или были перфекционистами, или просто изголодались по работе, практически отнятой карантином. О профсоюзном жлобстве, тормозящем творческие процессы в самый неподходящий момент, они совершенно забыли.

К вечеру ролик был выложен в Интернете на странице перформанса. Количество просмотров снова взлетело. Оставалось дождаться или не дождаться эффекта.

 

ххх

 

— Ты приедешь на мою свадьбу, Джек? – всю дорогу в порт Феличе изводил меня сербскими историями.

— Постараюсь.

— Обещай! Это самый важный день в моей жизни. Будут все родственники и друзья.

— Тебе снова понадобится английский режиссёр?

— Дурак ты, Джек. Мне понадобится друг. Самый близкий друг. Ты будешь моим шафером.

— Уговорил.

 

Феличе придумал и заранее пережил все конфликты с многочисленными родственниками. В ближайшем будущем он трижды поцеловался и раз пять получил по морде. Его фантазия даже заглушила двигатель их древнего «Мерседеса» по дороге из Белграда в деревню – топливный фильтр засорился. Я не очень понимал, что это за фильтр и его значение в механике автомобиля, и очень удивлялся, откуда это известно Феличе. Но так было проще приближаться к точке расставания.

Милфорд Хэйвен – дремучая задница на Западе Уэллса – встретил нас грозой и ливнем. Феличе утверждал, что по сербской примете сочетание дождя и дальней дороги – к счастью. Мне так не казалось, метавшиеся по лобовому стеклу дворники с потоками воды не справлялись. Более опасную поездку вспомнить было сложно. Несколько раз даже пришлось остановиться, подождать, пока дождь хоть немного утихнет.

Мы остановились у ворот склада, опечатанного на время карантина. Показалось, здесь никого нет, а Феличе просто обманули и кинули на деньги. Посигналив, я материализовал небритого мужика, везущего на тележке деревянный ящик. Он появился из ниоткуда и двинулся в нашу сторону.

Они с Феличе перекинулись несколькими фразами на сербском, небритый открыл ящик, наполненный ветошью, и жестом пригласил Феличе в него лечь.

— Вот так, Джек, давным-давно я нелегально приехал в Англию в гробу, в гробу и уезжаю. Этот круг замкнулся. Колесо Сансары пошло на новый, — он повернулся ко мне, мы обнялись.

— Прощай, друг.

— Можешь схватить меня за сиськи, через неделю их не будет, а ты так ни разу и не подержался.

— Обойдусь.

— Ну… всё… — он ещё раз прижался ко мне, прыгнул в ящик, небритый мужик закрыл крышку.

 

Ливень, не пускавший нас в порт, вымотался и превратился в моросящий дождь, опасности на дороге больше не было. Но на обратном пути всё равно пришлось несколько раз остановиться. Слёзы разъедали глаза.

Я плакал о несчастной Перл, стараясь вспоминать только светлые моменты нашей с ней жизни. О лорде Перси, он был странным и разным, но в памяти хотелось оставить только хорошее. Ему повезло не дожить до возвращения в ненавистную ему «форму». Рэйчел – она так мечтала о настоящей семье. Оставалось надеяться, что колесо Сансары в следующий раз исполнит эту её мечту. Плакал о Феличе – за последнее время он стал мне настоящим другом, первым и единственным в этой жизни. Плакал о себе – несчастном и счастливом. Встреча с Мэри и надежда на то, что однажды мы будем вместе, наполняли будущее смыслом.

Облегчение наступило примерно в районе Глостера. Я окончательно выехал из грозы, мелькание дворников перестало действовать на нервы, солнечный свет наполнил пейзаж яркими красками. Хотелось остановиться и написать всё это великолепие.

Тоску по Феличе вытеснила радость за него. Он направлялся в сторону своего счастья.

 

Не возьмусь утверждать, насколько видеоверсия перформанса «Эффект бабочки» сработала против коронавирусной паники, но, въехав в Лондон, я увидел на улице пару без масок. Потом ещё несколько человек. Ради забавы принялся их подсчитывать, но на седьмом десятке сбился – просто не успевал вертеть головой. Хорошее настроение, покинувшее меня на время трагических событий, вернулось окончательно.

 

ххх

 

Дверь моего дома была открыта. По всему холлу были рассыпаны золотые яйца – шарики для кармической рулетки. Первое, что пришло на ум – ко мне проникли вандалы и уничтожили перформанс «Эффект бабочки». Призывами к подобным актам Интернет пестрил и переливался. Подняв с пола горсть шариков, направился в мастерскую. В дверях замер. У барабана Сансары стояла Мэри. Увидев меня, она принялась раскручивать барабан. Мои отражения чередовались с картинами. Первые мгновения я успевал вспомнить историю создания каждой. Темп вращения ускорился, а я, повинуясь воздействию посторонней воли, направился в сторону Мэри. Барабан разогнался до предельной скорости, и вдруг стал для меня зеркалом. Шаг за шагом я приближался к своему отражению. Подходя ближе, я переставал видеть его полностью – оно увеличивалось и не умещалось в отражающую поверхность: сначала исчезла голова, потом плечи, руки… Эффект был ошеломляющий. Казалось, я выхожу из воды и одновременно исчезаю, растворяюсь в бесконечности.

Не могу сказать, насколько продолжительным было небытие. Очнулся у крутящегося колеса рулетки. Я чувствовал себя отдохнувшим. Обновлённым. Будто выспался после долгой бессонницы. Лёгкость и ощущение свободы. Бросив шарик, взглянул на Мэри, в её взгляде бегали чёртики детского любопытства.

Шарик впервые замер в ячейке с номером «2». В ожидании бабочки я пытался понять тайный смысл этой цифры, но ничего не получалось. Лязгнул рычаг – Мэри открыла ячейку.

Целую вечность ничего не происходило. Я начал переживать, что снова останусь без бабочки. Казалось, её появление подарит мне счастье. Или я навсегда обречён на страдания. Волнение заставило меня непроизвольно задержать дыхание. От нехватки кислорода плыло перед глазами. Когда я уже был готов потерять сознание, из барабана выпорхнула бабочка. Снежно белая. Хлопая крыльями, она полетела в мою сторону. Так хотелось, чтобы это удивительное и прекрасное существо опустилось мне на плечо. Подобное происходило почти со всеми участниками перформанса. Показалось, бабочка услышала моё желание, я наклонил голову в бок, чтобы ей было удобнее, но она, облетев вокруг моей головы, направилась в сторону Мэри. Мне вдруг стало по-детски обидно. Это была моя бабочка. Чёртова ведьма! Почему бабочка выбрала её, а не меня? Но на Мэри она тоже не села. Несколько раз взмахнув крыльями перед её лицом, вернулась ко мне. Когда бабочка проделала этот путь в третий раз, мы с Мэри дружно расхохотались и пошли навстречу друг другу.

Бабочка вылетела в открытое окно мастерской, так никого из нас и не выбрав. Но было ли это важно? Нам хватило её эффекта.

 

Добавить комментарий